Вера Ковальчук 
Младший конунг

Северный путь – 2

://www.fenzin.org
«Младший конунг»: Издательство «Крылов»; СПб.; 2006
ISBN 5-9717-0185-1
Аннотация

Один из самых острых периодов истории Норвегии — война за наследство Харальда Прекрасноволосого, конунга, объединившего Норвегию в единое государство. Война шла между двумя его сыновьями: любимцем отца Эриком Кровавая Секира и выросшим на чужбине Хаконом, воспитанником Адальстейна Английского.
Многие викинги, недовольные произволом Эрика Кровавая Секира, отправлялись в изгнание, унося с собой надежду в будущем вернуться и отомстить. Среди них — Орм, сын Рёгнвальда и Хильдрид Вороново Крыло. На чью сторону он встанет?..
…Удивительный непредсказуемый мир викингов откроется перед вами — мир, где живут люди, не способные умереть, пока не выполнят своего предназначения, где гибнут в отчаянной схватке с улыбкой на устах. Земля загадочная, чужая, и в то же время сразу и навсегда очаровывающая своей дикой, языческой красотой.

Вера Ковальчук
Младший конунг

Пролог

Еще недавно, с десяток мгновений назад, море и небо, одинаково свинцовые, неприютные, были спокойны, как вялый, серый сон. Внезапно налетевший откуда-то ветер сорвал с волн покров размеренной безмятежности, взбил пену на гребнях, подогнал холод, редкий в это время. Небо нахмурилось, потемнело и стало густить облака, собирая их в том месте своего купола, под которым не спеша пробирался небольшой корабль с поднятыми носом и кормой, с единственной мачтой, тринадцатью гребными люками и квадратным бурым парусом, который когда-то был красным. На носовом штевне крепилась огромная, искусно вырезанная и покрашенная голова неведомого то ли зверя, то ли птицы, вооруженная длинным клювом… Драккар. Корабль викингов.
По жесту кормчего, сразу ощутившего приближение бури, воины спустили рею и свернули парус. Над их головами серые облака наливались зловещим сизым оттенком, который сулил сильную, но непродолжительную бурю. Правда, в этих краях даже краткая буря опасна: вокруг очень много островов, и судно легко может сесть на рифы.
Устойчивый ветер сменился порывами, обрушивающимися в мгновения полного покоя и абсолютной тишины. Теперь, когда парус был спущен, это уже не имело значения. Двадцать шесть викингов — полная смена — разобрали сложенные в проходе весла и сели на румы. Предстояла тяжелая работа, но никто не жаловался: к этому труду каждого из них приучали с детства. Хотя ветер был холодный, многие сдергивали куртки, оставаясь в одних рубашках — работа греет лучше, чем меха.
Но главный труд предстоял кормчему. Гребцы лишь сохраняют движение корабля — кормчий его направляет. Он должен следить, чтоб волна не ударила в борт, чтоб драккар не зарылся носом в воду, чтоб не скакал по гребням, как горный козел — все это опасно. От умения кормчего зависит, уцелеет ли корабль в бурю, или погрузится в зеленое царство, навстречу Ньерду и холоду потустороннего мира.
Кормчий был спокоен. Придерживая руль локтем, он и с себя стащил куртку, потом — круглую шапку, отороченную мехом. Поднял голову — и стало ясно, что это не он, а она. Один из гребцов, задержав движение весла, посмотрел в ее сторону с таким видом, словно не знал или забыл, что драккаром управляет женщина. Рассыпавшиеся из-под шапки черные волосы казались слишком короткими, но лицо, которое они обрамляли, теперь выглядело безусловно женским. Слишком тонкое, слишком правильное, слишком мелкие черты. Выражение лица застыло в напряжении, обветренная загорелая кожа говорила о далеких странствиях, а усталые морщинки у глаз — о возрасте. Кормовая доска была для этой женщины привычна, умение распоряжаться вошло в плоть и кровь.
Облака сгустились над головой так стремительно, словно их согнали, в предштормовую тишину вторгся шквальный ветер. С нескольких гребцов, тех, кто еще не успел обнажить головы, сорвало шапки и унесло в море. Драккар понесло по волнам. Казалось, он, как птица, спасался от бури, зная, что спастись нельзя. Обрывая с гребней серую пену, налетел шторм, и море закипело. Корабль метлой мели тучи мелкой водяной пыли, вымочившей одежду до нитки, потом пыль превращалась в потоки воды и всасывалась в трюм.
Волны, как это водится, встречались всякие — некоторые высокие, как горы, и такие же покатые, другие норовили завернуть вершину крючком и обрушить на корабль разом сотню-другую бочонков воды. Даже несмотря на груз, мгновенно отягощающий судно, корабль все равно плясал над бушующей бездной, как легчайший кусок коры, вода быстро уходила в гребные люки и специально прорубленные для слива отверстия. В трюм спустилась смена викингов. Одни черпали натекшую воду, другие с размаху выбрасывали содержимое черпаков за борт. Они продолжали вычерпывать, вычерпывать и вычерпывать, хотя работа казалась совершенно бессмысленной. Но ее все равно надо было выполнять, иначе отяжелевший от воды драккар мог и не вскарабкаться на следующую волну. Грести было практически невозможно, весла рвались из рук, словно живые существа, пораженные ужасом перед стихией, но все равно приходилось, чтоб хоть как-то направить драккар на волну — впритирку и наискосок, чтоб лишний раз не испытывать прочность киля. Парус давно сняли. Ветер, шедший по поверхности моря, уже не выл, а шипел, как гигантский змей, которому оттоптали хвост. Он без всякого паруса с необычайной скоростью гнал корабль вперед, норовя поиграть с ним, как со щепкой, и приходилось прилагать все усилия, чтоб помешать ему.
А за тем, чтоб ветер внезапно не ударил в борт и не опрокинул судно, должен был следить кормчий.
Женщина-кормчий держала руль. На ее лбу, вперемежку с потоками соленой морской влаги струился пот. Весло, опущенное в воду справа от кормовой надстройки, почти не двигалось. При желании рулевой мог помочь гребцам и, особым образом шевеля рулем, заставить корабль двигаться боком вдоль волны. Но это требовало большой силы и, наверное, в ситуации, когда на пятнадцати парах весел сидели почти тридцать крепких молодых парней, стало бы жалкой ложкой воды в море. Руки, лежавшие на кормовом весле, были тверды, и ни одна из шалостей ветра не увенчалась успехом. Конечно, и по корме, как по всей палубе, иногда проходилась волна, она подшибала кормчему ноги, норовила утянуть за борт. «Ты — дитя моря, — мысленно твердила себе женщина. — Ты — дитя морских просторов». Эта мысль, как навязчивая идея, заполняла все ее существо и одновременно не давала испугаться.
Одна рука на правиле, вторая вцеплялась в планшир. На миг женщина выпустила опору, чтоб смахнуть с лица волосы, но тут удар волны пришелся как раз по корме и борту. Драккар сильно вздрогнул, и кормщица налетела боком на руль. Поморщившись и перекособочившись, поспешила перебраться на прежнее место, выровняла ход корабля и тут же намертво вцепилась в ближайший деревянный брус. Вокруг пояса на всякий случай была обвязана веревка, которая должна удержать от падения в море.
Один из гребцов — тот, что сидел ближе всего к корме — замахал сменщику (тот добрался до его скамьи чуть ли не по-пластунски), отдал весло и сам пополз вдоль борта. Идти было невозможно, и он подтягивался на руках, намертво вцепляющихся в планшир — он ни на миг не отрывал от дерева обе руки сразу, но до кормовой скамьи добрался довольно быстро — сказался большой опыт. Добрался, вцепился сперва в скамью, а потом и в фальшборт, постепенно поднимающийся к самому кормовому украшению, которое вздымалось над головой — оно походило то ли на рыбий, то ли на птичий хвост. Викинг почти прижался к женщине-кормчему — иначе она не услышала бы ни слова.
— Ты как, Хиль? — проорал викинг и закашлялся, потому что воздуха вокруг было не больше, чем подгоняемой ветром водяной пыли. Ветер почти начисто гасил звук.
— В порядке, — намного тише ответила она. Поежилась, прижимая локоть к ушибленному боку: должно быть, ей трудно было вздохнуть полной грудью. Викинг ее не услышал, но о смысле сказанного догадался по выражению лица.
— Ты ударилась?
— Немного.
— Давай, сменю.
— Иди на рум. Корабль идет немного боком.
Она могла и не договаривать — воин и так все понял. Когда он перестал грести, количество работающих весел по правому борту стало на одно больше, чем по левому. И драккар стало неудержимо поворачивать влево. Правда, в шторм это не так заметно, как на спокойной воде, но и опасней во много раз. Если кормчий не справится с незапланированным креном, он может пропустить удар волны или порыва ветра. И тогда всем им придется плохо.
А он уже знал, что если получен отказ, спорить дальше бессмысленно. Хильдрид сама прекрасно знает, когда она может вести корабль, а когда уже не сможет, и, не споря, Альв ползком вернулся к своему веслу. А женщина-кормчий прижала локоть к боку. Бок болел, но терпимо. Но если бы даже он болел сильнее, надо было держаться изо всех сил, потому что до конца бури никто на этом корабле не сможет ее сменить.
Не зря же о ней говорят, что она — одна из лучших кормчих Нордвегр. Иногда ей казалось, что она просто предвидит любую выходку стихии.
Да что там говорить, ни один хороший кормчий не доверит свой корабль другому. Ведь это его корабль, он за него отвечает, он его знает лучше, чем кто-либо.
Тем временем буря ощутимо выдыхалась. Уверенные женские руки вели корабль так умело, что ни горсти воды не перехлестнуло через борт, если этого можно было избежать. Кому-то могло показаться, что стихия, злясь на искусство человека, все старается атаковать корабль понеожиданней, подсунуть сюрприз понеприятнее. Но Хильдрид знала, что стихии до нее нет никакого дела. Море и небо жили своей жизнью, как два божества, едва ли имеющих представление о живущих рядом маленьких людях. Море и небо ссорились и мирились, а кораблю, попавшему в шторм, приходилось тяжко, как любому человеку, встрявшему между ссорящимися супругами — ему перепадало заодно.
Ветер постепенно слабел. Из плотных до черноты облаков сперва скудно закапали, затем полились потоками крупные капли, а вскоре и сплошные потоки воды. Можно было подумать, что кто-то на небесах сплеснул вниз титанических размеров лохань, в которой только что накупался какой-то бог. По сравнению с солеными пенными брызгами дождь казался теплым, и викинги встретили его с облегчением. Даже младенец знает — там, где ливень, не может быть высоких волн. А значит, драккару больше ничего не угрожает. Ливень и в самом деле утихомирил бушующие волны, и по морю уже не гуляли такие головокружительные водяные горы. В мгновение ока палуба драккара оказалась покрыта водой по щиколотку, и еще четверо викингов оставили весла и взялись за черпаки.
— Гребите! — крикнула Хильдрид, и те из викингов, кто поднял весло, чтоб немного передохнуть, снова опустили лопасть в воду. Черпальщики в трюме удвоили усилия, хоть, казалось, это было невозможно.
Такого сильнейшего ливня не могло хватить надолго, и, захлебываясь водой, когда пытался глубоко вздохнуть, каждый викинг знал, что терпеть осталось недолго. Небесная влага быстро иссякала — должно быть, в лохани чистоплотного бога показалось дно. Ливень перешел в дождь, дождь — в морось, и из-под палубы все реже выглядывали черпаки на длинных ручках, которыми так удобно выплескивать воду обратно в море. От разгоряченных работой викингов валил пар, они переглядывались и хохотали, освеженные опасностью и борьбой с морем, довольные, что и на этот раз оказались сильнее стихии. Тяжелые грозовые облака, выжатые досуха, стремительно выцветали, белели, обращались бледной дымкой и открывали небесно-голубое сияние над головой. Солнце было еще высоко, и до самого горизонта оно залило небоскат и морскую даль всеми оттенками синего и нежно-розового.
Море успокоилось, и вместо хмурой, непроницаемой, как кисель, темноты на мир легла кристальночистая полутьма спускающейся ясной ночи. Звезды загорелись одна за другой, как только поднявшийся ветер прогнал облака. Мокрые до нитки мореходы продрогли все до одного, хотя работали из последних сил. Хильдрид, которая сидела на кормовой скамье неподвижно, словно кормовое украшение корабля, не чувствовала холода, хотя должна была бы — она, пожалуй, просто не ощущала собственного тела. Она была счастлива.
Ее звали Хильдрид Гуннарсдоттер, что означает «дочь Гуннара». Уже больше двадцати восьми лет она носила прозвище Равнемерк[1], то есть «Вороново Крыло» — почетное прозвище, больше подобающее валькирии, посланнице воинственного бога Одина, приносящей удачу смелым. Она гордилась им не меньше, чем своим драккаром, чем сыном, чем дочерью, чем собственной славой. Впрочем, ее прозвище и было ее славой, признанием ее заслуг.
Хильдрид была воспитанницей конунга Харальда Прекрасноволосого и много лет ходила кормчим на его корабле[2]. Теперь уже восемь лет она водила собственную дружину.
А для нее самой имело значение лишь то, что она сама себя уважала.

Глава 1

Берега Британии вставали перед ними. После бури установилась прекрасная погода, которую Хильдрид все хотелось назвать «радужной», ветер был в меру сильный и ровный, викинги поставили парус и теперь отдыхали, с надеждой на скорый отдых глядя на приближающуюся сушу. Меж меловых скал и серых скальных круч терялись стены замка, старого, как само время — он царил над морем, словно предостерегая незваных гостей: вам сюда пути нет. Но викинги Хильдрид Гуннарсдоттер по прозвищу Вороново Крыло направлялись в сторону твердыни спокойно, будто угроза их не касалась.
На берегу работали люди, собирали плавник — дров требовалось много, а хороших лесов поблизости уже не было, и приходилось использовать все возможности, которые предоставляло море. Увидев драккар, люди бросили работу и сгрудились вместе, насторожились дозорные на стенах. Викинги были бичом Британии, как и континентальных государств, их боялись, как Божьего гнева, и потому не на шутку забеспокоились. Но потом рассмотрели парус — он был необычный, черно-алый, сшитый не горизонтальными, как обычно, а вертикальными полосами — и продолжили трудиться, как ни в чем не бывало.
Хильдрид переложила руль. Двое викингов спустили и свернули парус, потому что вблизи берега ветер пропал, да и куда удобнее подходить к линии прибоя на веслах. Двадцать шесть викингов налегали на весла, а десятеро мучились с влажной тяжелой парусиной, которая никак не желала сворачиваться вокруг реи. Мужчины трудились, и вскоре драккар плавно вышел носом на пологий берег. Викинги попрыгали за борт — корабль выносили из воды на плечах. На борту осталась только кормщица — она неторопливо вынула из веревочной петли рулевое весло, сняла крепление, свернула веревки и уложила вдоль борта. Не только парус, но и все остальное на драккаре требовало просушки, а это уже не ее забота.
Не только бок горел огнем — ломило все тело. Потянувшись и поморщившись от боли, которая стрелой засела между ребер, Хильдрид с досадой подумала, что ей не впервой бодрствовать и тяжело работать сутки и даже двое, не отдыхая ни минуты, но обычно она держится лучше.
Ныл тот самый бок, куда три года назад пришелся хороший удар вражеского меча, разорвал кольчугу, сломал ребро и рассек кожу. Все отлично зажило, но старая рана частенько давала о себе знать, особенно в непогоду и при сильном утомлении. Этой ночью тем же боком она ударилась и о весло. Многострадальное ребро…
Викинги опустили корабль на песок и камни, и женщина перепрыгнула через борт. Прыгнула неловко, подвернула ногу и зашаталась. Невольно прижала руку к больному месту.
Альв протянул руку и поддержал ее за локоть.
— Все-таки ушиблась серьезно, — сказал он. — Где болит?
— Ребро.
Он провел рукой по ее бокам, следя за выражением лица.
— Да, ребро. Кажется, трещина.
— Ерунда. Нет никакой трещины.
— Ерунда, не ерунда — посмотрим.
— Поднимите корабль, — велела Хильдрид, не обращая внимания как на слегка хозяйский тон Альва, так и на самого Альва. — Парус на просушку, тюки вытащить. Альв, отправляйся за моими вещами. Лечить меня будешь позже.
— Не до вещей, — ответил викинг, показывая ей на дорогу, петляющую между скал и валунов и поднимающуюся от берега к замку Хельсингьяпорт, или, как его называли местные — Гастингс.
По дороге спускался человек в длинном крашеном плаще поверх обычной одежды, с золотой гривной на шее. Он был не один, но король и не должен быть в одиночестве. Короля всегда окружает свита, и теперь с ним рядом шло несколько воинов и граф Суссекс. Осторожно ступая ногами в красных, шитых цветными нитками сапогах, правитель шел по неудобной крутой дороге, где из-под ног то и дело выскакивали камушки. Правитель поднял руку, приветствуя Хильдрид, и та ответила похожим жестом.
Король Адальстейн[3] называл себя государем всей Британии, хотя это было не так. Ему не подчинялись ни Ирландия, ни Шотландия, ни Уэльс, и даже Область датского права[4], Денло — огромная часть Англии, тянущаяся от устья Темзы до самой реки Тис, что уже почти в Шотландии. Датские поселенцы даже в ус не дули, они не желали признавать никого, кроме своего собственного тинга, подчинялись только ему, а кто мог возразить сильному народу? Половина Нортумбрии, половина Мерсии, восточная Англия и Эссекс знать не хотели никакого Адальстейна, но он все равно продолжал считать себя королем всей Британии.
Он был высок и крепок, настоящий воин. У короля была широкая русая борода и синие глаза, светлая кожа и манеры настоящего сакса. Рука у него была крепкая, и в этом имели счастье убедиться многие воины, с которыми король решал размяться врукопашную или потренироваться на мечах или секирах. Хильдрид он чем-то напоминал Харальда Прекрасноволосого… Впрочем, черты своего опекуна и самого первого любовника она искала во всех мужчинах, так или иначе обращавших на себя ее внимание. К Адальстейну она никогда не испытывала никаких лишних чувств, только уважение и признание его прав называться конунгом. Он был сыном Эадварда Старшего, предыдущего «короля всей Британии », но должен был непрерывно доказывать свое право на наследство отца и деда, Альфреда Великого. Адальстейн это право доказал.
Он оказался достаточно силен и предприимчив, чтоб выступить против шотландцев, данов и валлийцев, объединившихся в союз. У наследника Альфреда было намного меньше войск, чем у Союза, но он победил. Не сразу, но победил. Война с осколками коалиции продолжалась много лет, и на суше, и на море, ни шотландцы, ни даны, ни валлийцы сдаваться не хотели, но, как и Харальд, Адальстейн не умел проигрывать — и не проигрывал.
Он посмотрел на Хильдрид с приветливой улыбкой, как мог бы, наверное, взглянуть на любимую дочь. Она слегка наклонила голову — это было почтение младшей перед старшим, члена дружины перед вождем — но король шагнул к ней навстречу и приобнял за плечи одной рукой. Ласка была грубовата, она отдалась болью в ребрах, но женщина лишь глубоко вздохнула.
— Я рад, что ты вернулась так скоро. Вижу, ночной шторм не повредил ни тебе, ни кораблю.
— Да, конунг.
— Ты, конечно, не отдыхала ни минуты с тех пор, как покинула берега Нейстрии[5]. Верно?
— Мне было некогда отдыхать.
— Тогда иди и отдохни, Хильдрида. Ты заслужила, конечно же. А вечером жду тебя к себе.
Она подняла бровь, не столько удивленно, сколько вопросительно.
— На ужин, конунг?
— Не только, — Адальстейн покосился на сопровождающего его графа Суссекса. Тот слегка дернул плечом. — А может, и только. Еще не знаю. Но лучше, если ты будешь.
— Я буду, конунг, — как и большинство ее соотечественников, она была немногословна, особенно если имела дело не с родным языком.
Дочь Гуннара, воспитанница конунга Харальда не могла считаться сподвижником британского короля, поскольку служила ему еще очень мало, но он неизменно относился к ней с уважением. Она отвечала ему тем же, вполне признавая, что он достоин преданности.
Альв попытался было предложить ей руку, чтоб помочь подняться на кручу вслед за королем и его свитой, но женщина так посмотрела на него, что викинг даже отступил на шаг. Хильдрид не собиралась вмешиваться в действия своих воинов, так же, как она не позволяла вмешиваться в ее дела. Женщина проследила за тем, как на берег вынесли ее сумку и кожаный тюк с увязанной в нем кольчугой, и показала Альву на него. И лишь потом стала подниматься по широкой тропе, по недосмотру называемой дорогой. Адальстейн и его свита уже давно ушли вперед.
Хильдрид поднималась по дороге к замку очень медленно, дыша осторожно и сквозь зубы. Бок ныл, но, ощупав его, женщина пришла к выводу, что ни перелома, ни трещины нет. Просто сильный ушиб. А раз так, то и думать не о чем. Ломота в теле и слабость наверняка были последствиями двух суток, проведенных без сна, и тяжелой работы в бурю. Но женщина так устала, что уже нисколько не хотела спать. Она шла, еще не зная наверняка, куда именно направляется, и думала о своем недосмотре. А если точнее, то о своем возрасте.
Похоже, она становится не так ловка и подвижна, как прежде. Это же надо — налететь на руль, как нелепо… Хильдрид не чувствовала себя менее ловкой, чем двадцать пять лет назад, когда лишь начинала водить корабли, но, переступив порог сорокалетия, все чаще стала задумываться, что же будет дальше. Для женщины подобные раздумья так же естественны и неизбежны, как потеря способности к материнству, которая настигает ее рано или поздно. Когда женщина понимала, что больше не сможет понести под сердцем дитя, она могла считать себя старухой, и об этом Хильдрид вспоминала все чаще. Сколько еще лет осталось ее молодости? Десять? Пятнадцать? Подростку этот срок кажется целой вечностью, а в сорок лет человек начинает понимать, что десятилетие промелькнет стремительно, как одно дыхание.
Прошлой осенью Гуннарсдоттер исполнилось сорок три года. Она не считала себя ни слишком старой, ни молодой — она вообще почти не задумывалась о собственном возрасте. С тех пор, как выросли ее дети, женщина все реже напоминала себе, что она — женщина.
На полдороги Хильдрид свернула на боковую тропу, и по ней поднялась на высокий берег, откуда открылся вид на морской простор с далекими островками на горизонте, отсюда похожими на обрывки дыма, стелющиеся по воде — зрелище, милое сердцу любого скандинава. Но если повернуться к морю спиной, то перед путником во всей красе разворачивались луга вокруг небольшого замка, в котором на время остановился Адальстейн, а дальше начинался лес. Не так уж и далеко начиналась опушка, особенно если не идти, а ехать на лошади. Женщина огляделась — кони, которые паслись неподалеку, были, конечно, королевскими конями. Она выбрала конька поспокойнее, по крайней мере, на ее неискушенный взгляд, и подошла поближе. Взялась за гриву. Пастушок, следивший за табуном, подскочил было поближе, но узнал одного из викингов короля и спорить не стал.
Дочь Гуннара с некоторым трудом вскарабкалась на неоседланную кобылку — за шесть лет жизни в Англии, где очень многие ездили верхом, она едва ли научилась должным образом обращаться с конем. Хорошо, что рядом всегда был кто-то из местных — подсказать, когда можно поить, как седлать и как ездить без сбруи. Уроженка Нордвегр умела ухаживать за конями, чистить и мыть, но седлала плохо, верхом держалась кое-как. Что ж, каждому свое — кто сражается верхом, а кто наводит ужас на дальние берега одним видом своих парусов.
Кобылка и в самом деле оказалась покладистой, она пошла хоть и размашистой, но ровной рысью. На то, как крепко ездок вцепился ей в гриву, лошадка почти не обращала внимания, лишь иногда потряхивала головой, словно отгоняла слепня. Поводьев не было; сперва кобылка не могла понять, чего от нее хотят, но потом наездница сильнее потянула за гриву, повернула лошади голову, и та затрусила в сторону леса.
До заветного уголка оказалось не так и далеко, даже верхом на неоседланной лошади, еле-еле трусящей по мху и влажной хвое.
Она поднялась на холм, которыми изобиловала Британия, холм, который так похож на погребальный курган. А, может, это именно курган, просто она об этом ничего не знает? Может, здесь и похоронен кто-то из предков Адальстейна, великих вождей и могучих воинов? Тогда он не обидится на женщину, которая желает вспомнить о другом воине и вожде.
— Здравствуй, Регнвальд, — сказала Хильдрид, опускаясь на траву.
Земля, скрытая густым ворсом молодой травы, оказалась теплой, почти как нагретый солнцем валун. Лес подступал к подножию холма, но вершина его оставалась голой, несмотря на все усилия деревьев и кустов захватить это пустое пространство. Что-то такое крылось в земле на кургане, что не допускало сюда ничего.
Правда, лес теснился лишь у одного края холма, у самого подножия, а в три другие стороны расстилалось открытое поле — напрогляд видны были ярко-зеленые луга, где местные крестьяне косили траву, или пасли свой скот. Хильдрид, привыкшая к морским просторам, любила открытые пространства, и здесь, даже погруженная в невеселые мысли, чувствовала себя привычно.
Впрочем, почему невеселые? Втянутая в круговорот устоявшейся жизни, женщина-кормчий воспринимала смерть, как естественное продолжение бытия, как неотъемлемую данность. Ее муж жил, сражался в битвах, продолжил себя в детях — и умер. Смерть — не расставание, лишь затянувшаяся разлука. Они когда-нибудь встретятся, надо лишь подождать. Странное дело, она почти не скучала по нему. Лишь изредка, когда задумывалась о том, что ей уже за сорок, но еще не так много лет, чтоб со дня на день ждать смерти…
Если б он был жив, она еще могла бы родить ему ребенка.
Глупо об этом думать. Смерть неизбежна, необратима, и теперь Хильдрид встретит своего мужа лишь тогда, когда сама умрет. Она с полным правом может назвать себя воином, а значит, они [6]вместе будут пировать в зале Вальхаллы. Если бы это было не так, то и после смерти супруги оказались бы разделены. Он пребывал бы в гостях у Одина, она — в Хель[7] в почетных чертогах. Десять лет назад одна мысль о подобной возможности привела бы ее в ярость.
— Я давно не говорила с тобой, — сказала женщина. — Хочу верить, что ты меня слышишь. Как-то странно все обернулось — ты не здесь лежишь, а я все равно чувствую тепло твоих рук.
Она подставила лицо солнцу и зажмурилась. Теплый ветер гладил ее волосы. Одно слово — весна. Все так похоже на Нордвегр, даже и не верится, что она находится много южнее мыса Мандале. На родине солнце весной припекает так же ласково, и ветер так же пахнет свежей зеленью и распаханной землей. Луга так же щедры и роскошны, так же бархатны и туманны кромки далеких деревьев. Только скал ей не хватало в Британии, скал и северного моря.
— Что же было делать? — ответила она собственным мыслям. — Если б могла остаться в Нордвегр, я бы осталась. Ты, как никто, способен меня понять.
Она знала, что уж супруг-то понял бы ее с полуслова, с полувздоха. Кто, как не он, предпринял то же самое четверть века назад?
Он тогда бежал вместе с ней от грозившей ему неизбежной смерти. Конунг Харальд собирался убить его, как сына своего врага, непокорного херсира, Бедвара Ормсона. Из-за чего все началось, было напрочь забыто к моменту, когда отряды Харальда и Бедвара встретились в бою. Ормсон проиграл и погиб. Его сыну Хильдрид помогла бежать, и в путешествии на юг незаметно и быстро стала его женой. И полюбила от всей души.
Любовь взросла на почве ее уважения и восхищения этим молодым воином и вождем — не прошло и полугода в скитаниях, как у него уже появилась своя дружина и три боевых корабля. Позже Регнвальд примирился с конунгом, ее опекуном, и взял девушку в жены по закону. Они жили в согласии, она родила ему двоих детей. Все как у всех.
Женщина улыбнулась. Сыну уже двадцать четыре, женится скоро. Двадцать четыре — это возраст зрелого воина. Уже девять лет, как он водит дружину отца, и викинги охотно повинуются ему. Положение вождя, конечно, по наследству не передается, так что воины сами выбирали себе главу, и только их собственное желание держало их вместе, под чужим началом. Сын этот — достойный сын своего отца.
Дочери — шестнадцать лет. Она растет до страшного похожей на бабушку, матушку Хильдрид, миниатюрную черноволосую южанку. Отца почти не помнит, хотя, не снимая, носит его подарок — подвеску с выгравированным на ней диковинным зверем. Еще в детстве маленькая Алов верила, что подарок отца оберегает ее от беды, и никогда его не снимала. Но в остальном она далека и от отца, и от матери. Даже внешность и поведение дочери то и дело вызывали недоумение и даже откровенное раздражение Хильдрид. Мать решительна — дочь вечно колеблется. Мать всегда готова за себя постоять — дочь скорее будет искать заступника. Мать интересуют корабли и оружие — дочь лишь меняет наряды и украшения. Мать твердо смотрит в глаза того, с кем говорит — дочь всегда потупливает глазки. Мать высокая и крепкая, может трудиться дни напролет — дочь на любое, самое короткое путешествие смотрит, как на тяжелое испытание.
Но зато, несмотря на черные волосы и яркие, словно натертые сажей брови — до чего же она хороша! Красавица — иначе не назовешь. Половина женатых мужчин в окружении конунга Адальстейна бросают на нее заинтересованные взгляды, а о неженатых и говорить нечего. Любой женится на ней хоть завтра, пусть даже ей всего шестнадцать. Правда, в Британии этот возраст считается вполне брачным. Может, и в самом деле отдать ее замуж? Мать Хильдрид, к примеру, родила первого малыша в двенадцать лет — еще почти ребенком — и ничего, прожила довольно долгую жизнь.
— Ты знаешь, — произнесла она громко. — У тебя выросли очень хорошие дети.
Сказала — и прилегла на траву, прижалась лицом к земле. Ей почему-то до ноющей боли в груди хотелось плакать, но от прикосновения прохладной почвы стало легче. Ни один здравомыслящий человек не решился бы улечься и тем более уснуть на чужой могиле. Мало ли, что может произойти! Свою душу следует оберегать тщательнее, чем тело.
Но Хильдрид ни о чем не думала. Она поступала так, как требовало ее сердце. Ей казалось, что, ложась на землю, она прижимается к своему мужу. В мгновение перехода от реальности к сну, который обрушился на женщину с неодолимой силой, стоило той коснуться головой земли, ей показалось, что из далекой глубины навстречу ей распахнулись огромные глаза. Это был взгляд Регнвальда, и одновременно не его.
Но в следующий миг она проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Рядом с ней, опустившись на одно колено, ждал Альв.
— Ты уснула, — просто сказал он.
Хильдрид легко поднялась, села, опираясь рукой о землю.
— Что, уже пора к конунгу? — спросила она, поправляя пояс и поневоле зевая.
— Нет. Но тебе надо хотя бы успеть переодеться. Я одного не понимаю, зачем было спать на земле? У тебя есть кровать.
— Я не собиралась спать.
Альв ухмыльнулся.
— Ты не железная.
Он поймал ее кобылку, смирно пасущуюся неподалеку на густой траве луга, и помог женщине взобраться на нее. Сам викинг приехал сюда на рослом оседланном мерине. Мужчина и конь косились друг на друга с большим недоверием. Вот и теперь, Хильдрид долго сидела на своем коньке, держась за гриву и глядя, как Альв пытается поймать оседланного мерина. Тот, будто играя, отскакивал и потом бежал по кругу размашистой рысью. Он мотал головой и не позволял схватить себя.
— За узду хватай! — крикнула она, делая вид, что ей не смешно.
Альв наконец поймал коня, взобрался в седло и — злой, раскрасневшийся — подъехал к дочери Гуннара.
— Могла бы не ездить сюда и не вынуждать меня возиться с этим животным.
— Чего ты сердишься? — равнодушно ответила она. — Тебя никто, кроме меня, не видел. И твои игры с конем тоже. Надо же когда-то учиться.
Весь путь до Хельсингьяпорта они молчали.
У бурга[8], который выстроили по приказу Адальстейна, были каменные стены, но внутри все строения сложили из крупных бревен. По сути, из камня возводились только укрепления и единственная башня. Остальные жилые строения ничем не отличались от сельских жилищ, разве что более вместительные, чем дом большой крестьянской семьи. Конечно, все это нисколько не напоминало скандинавские постройки, но обитать за бревенчатыми стенами всяко лучше, чем жить в каменных тисках. Своды замков, сложенных целиком из скальных блоков, наводили на Хильдрид тоску. Оттуда ей хотелось бежать. В церемонных замковых залах всегда зябко, сколько ни топи печи и камины, ступни ломит от холодного пола… Будто в пещере сидишь. Ходить надо по земле. Человек — как деревце, должен укореняться.
Хильдрид много лет жила с мужем в Ферверке, но когда супруг умер, а из Скандинавии пришлось бежать, поместье оказалось в руках людей Эйрика Кровавой Секиры, нынешнего конунга Нордвегр. Кто сейчас владеет законным наследством ее сына, неизвестно.
Хильдрид незаметно вздохнула. Лишь вспоминая о могилах близких людей — отца, матери, мужа — она чувствовала всем своим естеством, что такое тоска по родине. «Долой непрошенные мысли. Хватит. Распускаешься».
Она оставила своего коня там же, где взяла, на поле перед бургом, и пошла пешком. Заметив это, Альв тоже спешился и повел было коня под уздцы, но норовистое животное вырвалось и радостно потрусило по полю. Его поймал пастушок. Раздражение Альва вспыхнуло, как пук сухой соломы в огне.
— Я теперь понимаю, почему Тор запрягал свою колесницу козлами, — сказал он зло.
Женщина фыркнула, но ничего не сказала.
Она прошла мимо костра, расположенного у входа в кольцо замковых стен. Возле него держались дозорные, будто грелись. Погода в это время года стояла переменчивая, ясное небо, только недавно сиявшее всем богатством своей синевы, затянуло тучами, повеяло промозглым влажным ветром. Они не могли мерзнуть по-настоящему, но само предощущение холода потянуло их к огню. Да и огня-то особого влажный валежник не давал — дым да копоть.
На дворе друг за другом гонялись куры, в лужах шлепали гуси. Служанки, шныряющие по двору, отгоняли их с дороги, но осторожно — гусиные щипки не шутка, это неприятно. Если не считать одинокой башни аж в три этажа, остальные постройки были самые простые, приятные для глаза скандинава и понятные им — бревенчатые стены, увенчанные сетью стропил и крышей, когда дранковой, а когда и соломенной, одна большая зала то разделена перегородками, а то и нет. Единственное, что бросалось в глаза любому северянину — здесь, в Британии, скотину держали отдельно, в стойлах и хлевах, а не в общем доме.
Скандинавы очень заботились о своей скотине, оберегали ее от холода и не видели ничего зазорного, чтоб отделить спальное место коровы от собственного спального места одной лишь тонкой стенкой. Правда, зимы севера Нордвегр, например, халогаландские, британцам и не снились. Они без содрогания думали о том, что зимой надо рано утром, в холод и ночь выскакивать на улицу и бежать в хлев в коровам. Рабыням и свободным женщинам Нордвегр в этом смысле жилось легче: они шли к скотине через натопленный дом, из одного его конца в другой.
Хильдрид кивала знакомым, заговаривала с ними — как с урожденными скандинавами, так и с британцами, саксами. Женщина не слишком хорошо говорила на саксонском наречии, но уроженцы островов и викинги при большом желании могли приноровиться болтать друг с другом. Кое-кто из британцев останавливал Хильдрид, расспрашивал ее о море, о новостях, о шторме и о слухах. Она отвечала, как могла. У дверей в залу, которая, как водится, служила и трапезной, и малстофой[9], где Адальстейн обсуждал со своими людьми военные проблемы. Проблем всегда хватало, а после ужина, с кружкой слабого пива в руке, обсуждать дела намного приятнее.
В зале столы расставляли не совсем так, как принято в Нордвегр, не друг напротив друга с проходом посередине, а «перекладиной», и почетные места, разумеется, считались иначе. Вдоль короткой стены зала ставился «высокий стол», за которым сидели хозяин, его жена и сыновья, а также самые почетные гости. По сторонам этого стола тянулись два длинных — до самого входа, вдоль обеих стен, оставляя посреди пустое место — там зимой пылал очаг, обложенный камнями. Дым, клубясь, поднимался к стропилам, а оттуда выходил наружу через два больших волоковых окошка. Слуги ходили с блюдами мимо очага, им удобно было греть мясо на огне и подавать гостям. Хильдрид уже привыкла, что здесь правый и левый стол не различались по почетности, значение имела лишь близость к хозяйскому креслу. Место Гуннарсдоттер было за правым столом, недалеко от середины, но ближе к Адальстейну.
Она едва успела войти в залу, как ее заметили, и кто-то крикнул:
— Эй, Хильдир! С возвращением!
Хильдрид уже не спорила, когда к ней обращались, как к мужчине, именовали мужским именем. Сперва путать стали британцы, ухо которых не чувствовало большой разницы между женским «Хильдрид» и мужским «Хильдир». Потом им начали вторить скандинавы. Вскоре после смерти Регнвальда многие из тех, с кем она общалась, сталкивалась в жизни и даже ходила вместе в походы, забывали о том, кто она на самом деле. Женщина привыкла. Ей и самой иногда казалось, что в ней осталось немного женского. Порой естество давало о себе знать, но в такие дни, прежде чем ложиться вместе с Альвом, она пила отвар ромашки, собранной ранней весной — только головки и нераспустившиеся цветки, называемые «пуговками»…
Только с Альвом, ни с кем другим. Этот воин преданно служил ее мужу двадцать четыре года назад, и в бою постоянно следовал за Гуннарсдоттер — охранял от опасности. Она видела в нем отражение воли Регнвальда, и порой, в забытьи страсти, ей казалось, что она лежит рядом с супругом, слышит его дыхание, чувствует его прикосновения.
Но рожать от Альва все равно не собиралась ни при каких обстоятельствах. Потому и пила ромашку.
В пиршественной зале, как всегда, было очень шумно. Хильдрид заняла свое привычное место на широкой скамье, у одного из столбов, подпирающих крышу. По счету британского королевского двора изгнанница из Северной страны сидела высоко, а с нею ее ближайшие сподвижники — Альв, Торстейн, Хольгер. Слуги никогда не обносили ее блюдом, Адальстейн, которого она про себя привычно называла конунгом, то и дело милостиво к ней обращался, словом, Хильдрид Вороново Крыло, дочь Гуннара была здесь в чести. Не на что жаловаться.
— Эй, Хильдир, подзадержался ты нынче! — крикнул ей через залу другой уроженец Севера, дан Фроди. — Не расскажешь, в чем дело?
— Расскажу, — пообещала она.
Не стоило обращать внимание на его оговорку. Викингу так было проще. Все-таки, женщина на кормовой скамье, у правила, женщина в кольчуге и при мече на боевом корабле, более того, женщина во главе отряда воинов — вопиющее нарушение всех традиций. Многих подобное нарушение приводило в ужас. Им казалось, что ломается исконный миропорядок, вселенная начинает крениться, небо вот-вот упадет на землю, и, заводя глаза к небу, они вздыхали: «О, времена, о, нравы…» Для собственного спокойствия блюстители традиций старались забыть о необычности Хильдрид, и обходились с ней так, как привыкли со своими соратниками.
Остальные, в первую очередь воины отряда Гуннарсдоттер, просто не обращали внимания. Какая разница? Главное, что она справляется с делом, отлично распоряжается на своем драккаре, не боится битв и не отдает глупых распоряжений. Кроме того, она удачлива, для вождя это очень важно. Ей самой тоже было все равно. Хильдир, так Хильдир.
В трапезную, как водится, первыми собрались скандинавы, привычные к тому, что на их родине к столу созывали строго два раза в день, и опоздание считалось крайне непристойным поведением. Почти все они уже сидели на своих местах, ожидая, когда будут подавать мясо. Британцы не торопились, как и их король. Адальстейн опоздал к урочному времени, но как только он вошел, встрепенувшиеся слуги тотчас понесли ему блюда с лучшим мясом, до сего момента томившимся на огне… Не слишком перестоявшимся, надо отдать должное. Когда до Хильдрид добрались остатки окорока, женщина смогла убедиться, что угощение не хуже, чем обычно.
Она подставила кружку, и слуга налил ей эля. Ловко налил — ни капли не брызнуло на земляной пол, устланный соломой. Привычно орудуя ножом, женщина нарезала мясо с окорока большими ломтями, а кость швырнула под стол, собакам: так поступали все. Подцепила ломоть на кончик ножа. Мясо еще парило, истекало соком и остатками крови — женщина с наслаждением впилась в него зубами. Ощущение голода, которое перегорело в ней, возродилось вновь от дразнящего аромата жаркого.
— Славно кормят в доме этого конунга, — произнесла она, словно наизусть из саги.
Альв едва повернул к ней голову.
— Уж так тебе нравится его хлеб, что ты о севере вздыхаешь, — проворчал он и забрал у нее один из мясных ломтей.
Хильдрид лишь пожала плечами. Все верно, но разве может быть иначе? Кто может не мечтать о родной земле? И при чем тут щедрый на еду конунг Британии?
Началось, как всегда, с мяса, потом слуги понесли и овощи. Похлебку разливали в миски на троих-четверых, но дочь Гуннара едва тыкала туда ложкой — она не привыкла к «травяной еде». Повара Адальстейна кидали в котел самые разные овощи и травы, далеко не все из них были знакомы уроженке Нордвегр, многим она не доверяла. К примеру, той же репе, которой у нее на родине кормили свиней. Не признавала грибов. Зато местные пиво, эль и сидр ей очень нравились. И, конечно, рыба и мясо. Впрочем, то и другое почти везде одинаково.
Хильдрид жевала ломти свинины, редкостно сочной на вкус, и вспоминала, как в Нордвегр бывало тяжело со свининой к наступлению весны. Голодной зимой скорее съедали мелкий скот, лишь бы не резать коров-кормилиц, без которых просто смерть.
Болтовня наполняла залу гуще, чем пар или чад факелов, укрепленных в стенных кольцах. После пары кружек английского эля, от которого развозило незаметно, но сладко, обедающие за одним столом выходцы из разных стран легко находили общий язык. Жесты, мимика, интонации — мало ли средств общения. Порой достаточно было нескольких пальцев, чтоб объясниться за столом, поспорить о политике и религии.
Хильдрид молчала — ее, как дым залу, туманил сон. Запредельно уставшая, женщина время от времени начинала сомневаться — спит ли она, или видит все наяву. Слева от нее сосредоточенно и мрачно жевал Альв — он тоже молчал. Верный и неизменный спутник Гуннарсдоттер всегда чувствовал, когда она не желает говорить. Эта женщина вообще не блистала говорливостью, предпочитая думать, нежели болтать, особенно если можно было без этого обойтись.
— Эй, Хильдир, ты слышал, что умер наш конунг? — крикнул кто-то из скандинавов с дальнего конца стола. Она не узнала говорящего по голосу, но по акценту определила трандхеймца.
Сперва сказанное не дошло до ее сознания, но потом, пораженная удивлением, как внезапной вспышкой молнии, Хильдрид обернулась и посмотрела на Адальстейна. Тот лакомился цыпленком и, кажется, нее собирался немедленно помирать.
— Я не поняла — что ты имеешь в виду? — громко спросила она, перейдя на язык Нордвегр.
— Я имею в виду смерть конунга Харальда. Харальда Прекрасноволосого, — трандхеймец привстал, и она узнала Асмунда. Не ее воин, плохо ей знаком; он скорее купец, чем викинг, постоянно ходит в Нордвегр на своем кнорре и заодно выполняет поручения британского государя. — Ты слышал об этом, Хильдир?
— Нет.
Перед Хильдрид остановился слуга и предложил ей оленины, уже разделанной и порезанной на ломти. Женщина воткнула в мясо кончик ножа и перетащила его на свою лепешку. Умер конунг. Умер ее конунг. Конунг, которому она служила, которого уважала, которым восхищалась. Которого когда-то любила… Так, слегка, глупой детской любовью, которая вместо чувств к подлинному человеку предпочитает наслаждаться страстью вымышленной… Но это было. И память о короткой влюбленности по сей день жила.
Значит, Харальда больше нет. Они больше никогда не встретятся, он не потреплет ее за щеку, не потянет за мочку уха и не посмотрит своим особенным взглядом… Она подняла глаза от мяса и заметила направленный на нее взгляд. Неподалеку от Адальстейна перебрался через скамью и сел юноша, совсем молодой, хоть уже и не мальчишка. Он был при мужском тяжелом поясе и длинном ноже, который носил с такой гордостью, с какой ножи и мечи таскают только очень молодые воины — те, что привычны к оружию, но еще не привычны к своему достоинству взрослого мужчины. Потому он и вел себя одновременно с неуверенностью и вызовом. Юноша был одет по-нордвегрски, но с христианским крестом на груди, который он, казалось, выставлял напоказ.
Хильдрид, разумеется, знала его, хотя почти не общалась. Это был Хакон, один из младших сыновей Харальда Прекрасноволосого, самый последний из признанных. Его мать, Тора Агмундоттер по прозвищу Жердинка, никогда не была супругой конунга, за которую выплачивалась винга, дарился мунд и хундрадаг — «утренний дар». Он просто захватил ее, когда наведался на Морстр, и родители Торы, знатные и богатые люди, какое-то время даже не знали толком, куда делась их дочь. Потому красавицу Жердинку, которая танцевала так красиво, а пела так звучно, что ей даже Хильдрид порой завидовала, хотя по натуре завистлива не была, называли наложницей, а иногда и рабыней конунга.
Харальду тогда было уже за семьдесят. Он превратился в мрачного и брюзгливого человека, пока, впрочем, еще крепкого и способного вести в бой войска. Если по утрам, поднявшись с холодной земли, где ночевал, завернувшись в плащ, он чувствовал колотье в боку или жалобу суставов, то молчал об этом. Харальд не прекращал тащить в постель всех красоток, до которых мог дотянуться, но теперь торопился отсылать их прочь. Теперь он признавал не всех сыновей, которых приносили ему случайные наложницы, поскольку в своем возрасте уже начал понимать, какая это напасть. Когда-то, будучи молодым и запальчивым, Прекрасноволосый провозгласил, что все его сыновья будут конунгами. Лишь много лет спустя он понял, что сболтнул.
Женщины с удовольствием рожали от конунга детей. Какая же мать не хочет видеть своего сына конунгом? Что ж, Харальд держал слово, и, пожалуй, разделить такую обширную страну, как Нордвегр, на пятьдесят отпрысков мужеска пола было бы возможно. Но наделить всех их достоинством конунгов? Прекрасноволосый вдруг осознал, что на старости лет может вернуться к тому, с чего начал много десятилетий назад, будучи еще пятнадцатилетним подростком. Некоторые сыновья, вообразив, что они и в самом деле конунги не хуже, чем отец, отказывались повиноваться.
Благодаря междоусобным стычкам отпрысков постепенно становилось меньше, с некоторыми Харальд расправлялся руками своего любимого сына, провозглашенного наследником. Эйрика, получившего красноречивое прозвище Кровавая Секира, и вовсе не потому, что некогда измазал лезвие в глине или сурике. Наследник конунга Нордвегр с удовольствием орошал полукружье своего боевого топора кровью, причем кровью собственных братьев, а это занятие, как известно, затягивает.
Юный сын покойного конунга Нордвегр от наложницы перебрался через лавку — как приемный сын английского короля, он сидел намного выше Хильдрид — и обошел стол. Остановился возле женщины.
— Позволишь сесть рядом? — спросил он. На родном языке он говорил очень правильно, с явственным налетом акцента. Все-таки, юноша еще ребенком попал в Британию и здесь вырос. Ему можно было простить плохое произношение, но Гуннарсдоттер слегка поморщилась. Вежливо обернулась.
— Садись.
Альв подвинулся, и Хакон перебрался через лавку. Взял себе лепешку и кусок свинины. Слуга принес ему кружку.
Юноше скоро должно было исполниться пятнадцать лет. Он попал на Острова в трехлетнем возрасте, да так и остался здесь, заложником политической игры своего отца с правителем Британии. Хильдрид эту историю рассказывал сам Хаук Длинные Чулки, который все случившееся видел сам, поскольку именно он служил тогда посланцем Прекрасноволосого.
Торговые отношения между Британией и Скандинавией существовали всегда. Кроме того, в Области датского права, в Денло жило немало подданных Прекрасноволосого. По сути, выходцев из Нордвегр и Свитьота[10] здесь было столько же, сколько и данов, так что вернее было бы назвать север Англии Областью скандинавского права. Словом, поводов, чтоб общаться, правителям хватало. А здесь, конечно, в свою очередь возникала уйма возможностей помериться — у кого выше положение, кто сильнее и находчивей.
Спор начал Адальстейн. Обитатели Области датского права донимали его, хотелось хоть как-нибудь, хоть кому-нибудь из скандинавов отомстить. Король британский был по натуре человеком осторожным и слишком умным, чтоб наносить Харальду прямое оскорбление. Да и зачем? Англичанин отправил конунгу Нордвегр в подарок прекрасный меч с позолоченной рукоятью и навершием. А когда конунг взялся за рукоять — какой мужчина не захочет опробовать оружие в руке — посланец Адальстейна объявил, что раз правитель Севера принял меч от государя всей Британии, то отныне он — его подданный, его вассал.
Хаук рассказывал, что при этих словах лицо Харальда побагровело и стало похоже на вареную брюквину. Он даже забеспокоился — сперва решил, что какая-то неприятность может случиться с конунгом, а потом — с послом. Но, ко всеобщему изумлению, Харальд, помолчав, жестом велел послу убираться. И позволил спокойно отчалить британскому кораблю, удивив этим, кажется, даже самих британцев.
Но ответ не замедлил. Через месяц в Британию отчалила аска, везущая на юг Хаука Длинные Чулки и маленького Хакона, еще не привыкшего без матери и потому дувшего губы. Адальстейн, само собой, предполагал, что со стороны конунга Нордвегр может последовать какое-нибудь возмездие, но как-то не предполагал, что в один прекрасный день в его трапезную войдет рослый скандинав, неловко держащий под мышкой трехлетнего ребенка, без особых церемоний подойдет и посадит малыша Адальстейну на колено.
Ребенок, не особо стесняясь, тут же потянулся к ножу короля, лежавшему на столе. Адальстейн с немым изумлением посмотрел на золотистые завитки волос и прямую спинку малыша.
— Это еще что такое? — спросил он.
— Это — Хакон, сын Харальда от наложницы, — спокойно ответил Хаук. — И ты, коль скоро посадил мальчишку на колено, теперь будешь воспитывать его. А ведь известно, что сыновей конунгов воспитывают ярлы.
Ярость затопила сознание короля — он схватился за меч, лежащий рядом. Он не задумывался, кого будет рубить — Хаука или Хакона, и мыслимо ли расколоть мечом белокурую головенку малыша, молчаливо сидящего у тебя на коленях.
— Ты можешь убить этого ребенка, — предвосхищая решение, сказал Хаук. — Но у моего конунга этот ребенок — далеко не единственный.
Намек был понят немедленно — Адальстейн не зря был хорошим королем. Конечно, войско постаревшего конунга Нордвегр не откажется от такого прекрасного повода повоевать. А если еще присоединятся викинги из Области датского права… Подобное уже случалось. Стоило некогда королю Элле расправиться с Рагнаром Кожаные Штаны[11], чтоб страну тут же наводнила армия его могучих сыновей! Нет, южной Мерсии такие «радости» не нужны. Правитель юга Британии решил, что мнения конунга Нордвегр на то, кто именно воспитывает чьих детей, не должно его волновать. А тут еще малыш обернулся, окатил Адальстейна синим пламенем своего взгляда — и король рассмеялся.
— Что ж… У нас в Британии другие традиции. При моем дворе воспитывается много мальчишек из самых знатных семей моих подданных. Пусть будет еще один.
И столкнул ребенка с колена. Трехлетний малыш засеменил под стол, туда, где собаки грызлись за кости с остатками мяса. Без страха схватил за шерсть здоровенного волкодава, потянул и засмеялся. Совсем как король Адальстейн.
Хаук на последнюю фразу короля не обратил внимания. Он выполнил задание своего конунга, а желание британца сохранить хорошую мину при плохой игре было ему на руку. Викинг подсел к своим людям, уже приступившим к угощению. Лакомясь мясом и элем, они не видели ничего плохого в том, что пользуются гостеприимством человека, которого только что пытались оскорбить, пусть и не от своего имени.
На Островах они не задержались. Отбыли едва ли не на следующий день, пополнив запасы воды и провизии, а Хакон остался при дворе Адальстейна. Мальчишка жил, как все мальчишки, если не вспоминать о том, что вскоре он переколотил всех сверстников и тех, кто постарше, и стал верховодить стайкой ребятишек, воспитывающихся при королевском дворе. Он рос не самым сильным, не самым высоким, но упорство младшего сына конунга, его умение добиваться своего поражали. Стиснув зубы, мальчик рвался к цели, не обращая внимания, чего ему это стоит.
Он не мог не привлечь к себе общие взгляды, и, конечно, вскоре попался на глаза Адальстейну, и, само собой, понравился ему. С тех пор мальчишке давали наилучшее для того времени образование и воспитание. И, конечно, крестили — Адальстейн был хорошим христианином и своего воспитанника наставлял так же. Дочь Гуннара не раз и не два видела Хакона, даже как-то позволила подняться на драккар и объяснила, как надо править.
Вспоминая это, Хильдрид заметила внимательный взгляд юноши, устремленный на нее. Неотрывно и в то же время неуверенно, словно юноша ждал от нее чего-то, но опасался подсказывать. Не выдержав, женщина вопросительно подняла бровь. Это было намеком — говори, что случилось? Чего тебе нужно?
— Скажи, Равнемерк, я могу тебя спросить?
— Конечно, — Хильдрид бросила на стол обгрызенный мосол. Потянулась кружкой к кувшину. — Альв, не сочти за труд. Мне не дотянуться.
Альв без слов налил ей пива. Хакон терпеливо ждал.
— Ты ведь знала моего отца?
— Знала.
— Расскажи мне — каков он был?
— Он был вождем, — сказала она и замолчала. Надолго.
— Расскажи мне о нем, — подождав, повторил юноша.
Дочь Гуннара задумалась. Из кружки на нее глянула теплая, приятно пахнущая жженым зерном глянцевая темнота. В ней на мгновение отразился обведенный ресницами глаз. Глаз, когда-то смотревший на того, о ком теперь слагают легенды. Того, о ком теперь спрашивает его сын. Что ему рассказать?
— Что ты от меня ждешь? — спросила она, посмотрев на Хакона в упор. Юноша не смутился. — Что я расскажу о том, какой он был прекрасный воин? Все так. О том, как он водил отряд? Прекрасно водил. О том, как его любили воины? Что ж… Свои хирдманны — любили, чужие — ненавидели. Он был человеком. Он был великим человеком. Он был великим вождем. Но знаешь, что я поняла, общаясь с ним?
— Что? — спросил Хакон, когда понял, что от него ожидают этого вопроса.
— Знаешь, все великое, собравшись в душе одного человека, тянет за собой все дурное. Любой человек, которого ты спросишь о конунге, расскажет тебе и о том, как он был хорош, и о том, как он плох, в зависимости от того, нравился ему Харальд или нет. И тот, и другой расскажет правду.
— Как такое может быть?
— Таков уж человек. Он и хорош, и плох. Просто у великого все великое… Понимаешь?.. — женщина помолчала. — Да ты и сам знаешь. Он объединил страну, стал конунгом конунгов. Земли от Вестфольда до Халогаланда покорились ему… Но древний порядок был сломан. Кто-то погиб, защищая свою землю от конунга. Кто прав? Да все. Все правы. По-своему.
— Так не бывает, — возразил Хакон. — Прав всегда конунг.
— Это не так. Харальд часто бывал неправ, и не умел признавать ошибки. Но он был великим, и знаешь, почему? Потому что знал свою цель и шел к ней. Власть нередко захватывают ради самой власти, но когда человеком движет большее, он может стать великим. Не хорошим и не плохим — великим. Не знаю, что двигало Харальдом, но он дал стране твердый закон и следил за тем, чтоб закон соблюдался. Понимаешь? Чтоб стать великим вождем, нужно душевное устремление. А жажда власти — это не душевное. Это все равно, что желание набить брюхо. Сиюминутное. Пусть даже кушать хочется всегда. Вождь остается вождем даже во сне, — она тихонько рассмеялась. — Я тянусь поучать, будто мне уже все шестьдесят. Да еще и не спрашиваю, нужно ли тебе это.
— Ты не поучаешь, — хмуро сказал Хакон. На миг акцент куда-то делся. Он смотрел на Хильдрид отцовскими глазами, и в какой-то момент она ощутила себя беззащитной перед ним. — Мне это нужно. Продолжай. Что нужно делать, чтоб стать великим вождем?
— Ты хочешь стать великим?
Сын Харальда кивнул.
— Сначала стань вождем.
— Я хочу им быть.
— Тогда сперва ты должен почувствовать свою землю, как свое тело. Ты должен полюбить ее и людей, живущих на ней. Всей душой. И потом, — она ухмыльнулась, — выучись правильно говорить на родном языке.
— Вождями не рождаются и не выучиваются быть ими в один вечер, — проворчал Альв. — Надо с людьми пуд соли съесть, чтоб полноправно стать их главой.
— Со всей страной пуд соли не съешь, — возразила Хильдрид. — Кроме того, мой муж не слишком долго добивался признания.
— Твой муж был вождем? — поинтересовался Хакон.
— Мой муж был великим в своем роде, — помолчав, сухо ответила она. — Как, впрочем, многие люди.

Глава 2

Потребовалось не так много времени, чтоб понять, почему именно теперь юношу так заинтересовал отец. Адальстейн не замедлил собрать тех своих людей, которых Хильдрид для простоты про себя называла ярлами, и объявил, что отправляет в Нордвегр небольшой отряд на шести хороших кораблях. Этот отряд должен будет сопровождать на север его воспитанника и помочь ему бороться за свое наследство. Гуннарсдоттер выслушала сказанное молча.
Она подозревала, что блестящая мысль — посадить на северный трон своего любимца — пришла в голову британцу уже некоторое время назад. Адальстейн и сам расспрашивал женщину о Харальде, о Нордвегр, о тамошних законах наследования. Хильдрид честно объяснила ему, что законными считаются все сыновья, которых отец признал таковыми, вне зависимости от того, кто их мать.
— Хакона отец признал, ты не слышала? — осторожно поинтересовался король.
Дочь Гуннара удивилась.
— Конечно, признал. Как могло быть иначе? Ведь он отправил его в Британию, как своего сына. Он объявил о своем отцовстве на весь мир!
— А как дается наследство? По старшинству, верно? Эйрик Кровавая Секира получил власть из рук отца, как старший, не так ли?
Хильдрид пожала плечами.
— Эйрик не старший. Самый старший сын Харальда — Гутхорм. Его давным-давно нет в живых.
— Но Эйрик — самый старший из выживших?
— Конечно. После того, как перебил всех братьев, стал самым старшим… — она помолчала. — Эйрик — не старший. Он любимый.
Видимо, Адальстейн принял услышанное к сведению. И теперь ему в голову пришла замечательная — так ему показалось — мысль. Главным врагом Британии в течение многих десятилетий оставались викинги. Бедная земля, скудные урожаи, да и юношеская удаль, желание накопить золота и завести собственное хозяйство, встать на ноги, жениться, наконец (для этого требовалось много ценностей, один выкуп чего стоил), толкали молодых скандинавов в походы. Корабли под полосатыми парусами означали для прибрежных жителей ужас и необходимость срочно прятаться.
Но грабежи — это не главное. Многие семьи с севера оседали на юге, в том числе и в Британии, занимали лучшие земли и становились головной болью местных правителей. Адальстейн не думал о том, что возможность посадить на трон Нордвегр своего воспитанника — отличный политический ход. Ему просто представлялось, что неплохо будет, если там, в Скандинавии, конунгом будет его приемыш. Глядишь, с этого выйдет толк и для Южной Британии.
А, кроме того, какая будет месть! Лицо Адальстейна сияло. Пусть Харальд уже мертв, соперничество осталось.
Хильдрид поняла замысел, едва заглянув королю в глаза. Она развела руками и сказала, что непременно будет сопровождать Хакона. Прекрасно, что будет война с конунгом. Если Эйрик Кровавая Секира погибнет, Хильдрид только обрадуется.
Ей неприятно было вспоминать сына и наследника Харальда Прекрасноволосого. Это был рослый, очень кряжистый мужчина с грубым лицом, широкой рыжей бородой и густой шевелюрой, на которую подшлемник натягивался с некоторым трудом. Пронзительный и оценивающий взгляд его бледно-серых глаз таил в себе угрозу. Почему-то, когда Хильдрид случалось заглянуть в его глаза, ей казалось, что на нее смотрит холодная звенящая пустота, расстилающаяся заснеженным полем. Во взгляде Эйрика ей никогда и ни за что не удавалось зацепиться. Это всегда пугает. Дочь Гуннара, правда, избегала Эйрика не потому лишь, что ей неприятно было общаться с ним или смотреть на него. Имелись и другие причины.
Что касается Эйрика, то наследник конунга презирал женщину-кормчего. При случае и без всякого случая он твердил, что женщина в мужском деле лишняя, что ей не место на корабле, тем более на кормовой скамье, что она позорит его отца самим своим существованием. Харальд не обращал внимания на недовольство Кровавой Секиры, что вызывало у того еще большее раздражение. Тогда Эйрик нередко обращал свой злой взгляд на Гуннарсдоттер и срывался на ней — так или иначе. Самое главное, что он при случае норовил оскорбить ее, причем публично.
Его оскорбления и пренебрежительные уколы достигали ее ушей считанное количество раз лишь потому, что наследник конунга крайне редко снисходил до нее. Будь он обычным хирдманном[12], Хильдрид просто не стала бы обращать на него внимания. Но Эйрик собирался стать конунгом всего Нордвегр, и еще до того, как отец передал ему власть, взялся за дело. По крайней мере, так, как сам это понимал. Сперва он истреблял своих возможных соперников исподволь, осторожно, с отцовского согласия, выискивая повод. Братья сами помогали ему, за милую душу убивая друг друга.
Еще до того, как Харальд объявил, что уходит на покой, стало ясно, что его наследник собой представляет. Весть о передаче власти не одна Хильдрид восприняла без радости. Дочь Гуннара постаралась выслушать Прекрасноволосого без эмоций, лишь под конец речи осторожно покосилась на своего сына. Шестнадцатилетний Орм, несмотря на юность, был весьма здравомыслящим молодым человеком, он ответил матери понимающим взглядом. Уже год, как сын Регнвальда водил дружину покойного отца, а Хильдрид, не желая постоянно находиться при нем всезамечающим и оценивающим оком, стала ходить только на корабле конунга Харальда. Она понимала, что для сына навсегда останется только матерью, и вряд ли ему будет легче, если он будет помнить, что мать постоянно рядом, постоянно и неосознанно сравнивает его с отцом. Няньки ему не нужны.
Теперь женщина не собиралась менять своего решения. На корабль сына в качестве воина и кормчего она не поднимется.
У Регнвальда было три корабля. Один погиб, но последний-то в порядке. И на нем она сможет ходить.
Гуннарсдоттер думала об этом, пока слушала Харальда, и поэтому не услышала почти ничего из того, что он говорил. Но потом конунг повернулся к ней и, улыбаясь, поблагодарил за верность и службу, высказал надежду, что так же верно она станет служить и его сыну (выражение лица женщины не изменилось ни на йоту), и стащил с руки тяжелое золотое обручье. На женском предплечье оно ни в коем случае не могло удержаться, но Хильдрид, приняв дар, тем не менее, тут же попыталась его надеть.
А потом заметила взгляд Эйрика. Тот подождал, пока отец вышел из малстофы, и громко объявил:
— На моих кораблях женщины ходить не будут.
Это было оскорбление, да еще нанесенное той, которой его же отец только что оказал почет. Хильдрид и тут не изменилась в лице. Она развернулась и, глядя Эйрику прямо в лицо, громко произнесла:
— Женщина, служившая великому конунгу Харальду, никогда не станет служить тебе, ты, бледное подобие своего отца! Только и можешь, что топором махать!
Ничего более умного ей в тот момент в голову не пришло.
На миг в малстофе воцарилась тишина. А потом зазвучали оскорбления и злые крики сторонников Эйрика, людей из его дружины, которые боготворили нового конунга. Залязгало выхватываемое из ножен оружие. Но мгновением позже Хильдрид окружили викинги, и тоже не с пустыми руками. В основном это были воины ее мужа, теперь — ее сына, но не только. Но что женщина осознала и чему удивилась больше всего — первым плечом к плечу с ней встал не сын. Первым оказался Альв.
Единая масса викингов в малстофе мгновенно оказалась расколота на два лагеря. Один шаг оставался до кровопролития. Но тут Гуннарсдоттер развернулась и покинула малстофу. За ней последовали все, кто встал вместе с ней. Что ж, ничего удивительного, ведь Эйрик далеко не всем был по нутру. Хильдрид знала, что пока Харальд в Хладире, Кровавая Секира на нее не нападет.
Чтобы снарядить два драккара, много времени не надо. Был придуман благовидный предлог для путешествия семьи Хильдрид и воинов ее сына на юг от Хладира, Эйрику было сказано, что Орм Регнвальдсон и его матушка отправились в Ферверк, в свое поместье. Второе, в общем, было правдой. Хильдрид действительно предполагала добраться до Ферверка, и уж там решить, что делать дальше.
Она ушла и не почувствовала на себе последний недобрый взгляд Эйрика, и, конечно, не услышала, как он бросил стоящему рядом побратиму в ответ на тихий вопрос: «И что же с ней делать?»
— Я хочу, чтоб ее имя больше никогда не упоминалось. В особенности рядом с именем моего отца, — Кровавая Секира поморщился. — Для гордого имени Харальда, конунга всего Нордвегр, это позорно.
С ним, естественно, никто не спорил.
Но если бы даже Хильдрид вдруг смогла бы услышать его слова, она тоже не стала бы спорить. Ей было, в общем, все равно.
Вечером накануне выступления, викинги, которым предстояло пуститься в путь на север, сидели за столом в трапезной. На стол подали роскошное угощение, и Адальстейн, любезный и внимательный, то и дело подавал знак слугам, чтоб те подливали пива в кружки. Когда допивались прощальные кубки, к Хильдрид снова подошел Хакон. Попросил разрешения присесть, молча посидел с ней рядом на скамье, по своему обыкновению помолчал, а потом заговорил:
— Ты сказала мне, чтоб я выучился правильно говорить на родном языке, — напомнил он. — Что ты имела в виду?
— Родной язык, — недоумевая, ответила она.
Воспитанник Адальстейна помолчал.
— Я плохо говорю? — спросил он.
— Иногда кажется, что северный язык тебе не родной.
— Я постараюсь, — сказал он. Подумал. — А я решил было, что ты имеешь в виду иное.
— Пожалуй, и иное тоже, — спохватившись, согласилась она. — Ты должен понять, что такое старинные обычаи. Обязательно. И блюсти их. Не уподобляйся своему брату — вот что я еще хотела сказать. Умнее учиться на чужих ошибках.
Хакон ответил не сразу.
— Думаю, что это не ошибка.
— Согласна. Эйрику слишком долго везло. Но он — не отец. Их удачи — разное дело. А с тобой будет удача отца, — с этими словами Хильдрид сняла с руки обручье. Браслет — тот самый, подаренный Харальдом — немного переделали, но это, вне всяких сомнений, все еще старый дар конунга. Женщина протянула Хакону украшение.
Воспитанник Адальстейна посмотрел на нее с удивлением. Взял обручье.
— Эту вещь мне подарил твой отец, — пояснила она. — На прощанье. В ней — напутствие и пожелание удачи.
— И ты отдаешь ее мне?
— Я надеюсь, ты будешь хорошим конунгом.
Больше она ничего не сказала: отвернулась и стала осматривать борт драккара — разговаривали они на берегу. Ей не хотелось слушать благодарностей. Да и как отблагодарить за удачу, мистически переданную из рук в руки? Удача приносит славу, долгую жизнь, любовь и признание окружающих… Словом, все, о чем может возмечтать мужчина. За подобный подарок отдарить нечем, поблагодарить — тем более.
Хакон долго молчал. Потом надел браслет и сказал:
— Я надеюсь, потом смогу ответить тебе достойными дарами, — и ушел.
«Из мальчишки может выйти толк», — подумала Хильдрид.
Корабли отбыли из Британии поздним летом, когда на полях пшеница уже выкидывала колос. Время было выбрано с умыслом — не только самое благоприятное для путешествия по морю, но и для появления в Нордвегр. Хакон отдавал себе отчет в том, что хоть он идет на север затем, чтоб сразиться с Эйриком, тем не менее, начать лучше как-нибудь без него. Сперва надо заручиться поддержкой бондов и хевдингов[13], и тогда все будет значительно проще. А в это время года Эйрик, скорее всего, где-нибудь в походе.
Адальстейн был всецело согласен с воспитанником и подсказал, что первым делом необходимо обратиться к тингу, который можно будет собрать в Трандхейме, близ Хладира, поместья конунга Харальда. Традиция, говорящая, что все решает тинг, а не какой-то там сын конунга, пусть и самого Прекрасноволосого, еще не умерла. В глубине своей души люди все еще носили уверенность, что власть лишь тогда законна, когда одобрена всеми, кем она правит. Если тинг решит, что Хакон имеет больше прав, или просто будет более симпатичен, чем Кровавая Секира, в глазах северян, то вести войну с Эйриком будет намного проще.
— Я даю тебе немного войска, да еще меч, достойный руки воина и короля, — сказал король Британский своему воспитаннику. — Большего ты не получишь. Но хороший вождь и сам может найти себе дружину. Взгляни хоть на Вороново Крыло. Запомни — все в этом мире возможно.
Он провожал Хакона, стоя на высоком берегу в окруженье свиты, в отдалении, не касаясь ногой мокрого песка близ прибоя. Спуститься к самой воде, туда, где стояли драккары, вроде бы не позволяло чувство собственного достоинства. Прощание было очень сдержанное, как это и водилось между мужчинами. Присматривая за тем, как последние тюки и корзины укладывают под палубой, Хильдрид лениво поглядывала то на британского конунга, которому служила шесть лет, то на береговые скалы, и лишь потому краем глаза заметила среди воинов свою дочь.
Алов не спешила на драккар, где ее ждала мать, она задержалась у корабля Хакона, подошла к нему, что-то сказала… Не задумываясь о том, ее ли это дело, дочь Гуннара привстала и вытянула шею… Хакон поцеловал девушку в лоб, и Алов в ответ коснулась его плеча. По-особому, как только женщины умеют.
Хильдрид закусила губу и отвернулась. Ну, вот…
Она до сих пор сомневалась, стоит ли брать с собой дочурку, или лучше все-таки оставить ее в Британии. В бой семью не берут, а бой, скорее всего, будет. Но надежда на успех очень велика. Раз так, то Алов лучше сразу поселиться с матерью на севере. Оставлять девушку в чужой стране, без присмотра, мать опасалась. Брат ее, хоть и остается в Британии, постоянно в походах. Что ж она, одна-одинешенька будет жить в Хельсингьяпорте, в обществе слуг и воинов? Ну, нет!
— Алов! Иди сюда! — строго окликнула женщина.
Дочка оглянулась и послушно подбежала.
— Как только появится хоть малейшая опасность, лезь под палубу. Ясно?
Алов кивнула. У нее был странный взгляд. Глаза чуть навыкате, и оттого казалось, что она смотрит слишком пристально, будто ждет чего-то или хочет задать вопрос. Чужая душа — потемки, но в наибольшей степени это относится к собственным детям. Где уж там понять, о чем они думают…
А следом на борт корабля поднялся сын Хильдрид, Орм. Это был крепкий, высокий молодой парень, черноволосый, как мать и отец. Но на этом его внешнее сходство с Регнвальдом практически заканчивалось. Больше всего Орм напоминал матери ее собственного батюшку, Гуннара — и немного брата, Эгиля. Подумать только, дед всего несколько раз держал внука на руках, а такое сходство. Орм был своенравным и цепким, он, как и отец, умел располагать к себе людей, умел убеждать в своей правоте, умел брать на себя обязанность принимать решение. Когда ему было пятнадцать, и он в первый раз поминал погибшего в бою отца, Хильдрид сказала сыну, что он должен поступить на службу к конунгу Харальду. Так же, как и Регнвальд когда-то.
В ответ юноша довольно холодно ответил:
— Прошу, не вмешивайся в мои дела.
И на службу к конунгу не пошел.
Мать поняла, что ее указания больше не нужны. Поняла, что советы Орму теперь стоит давать лишь тогда, когда он спросит ее. Поняла, что сын вырос.
Теперь Орм — совсем зрелый мужчина. У него уже растет сын от девицы-британки, служанки в Хельсингьяпорте. Мальчишке четыре года, на отца похож, как две капли воды. Орм любит сына, с его матерью ласков, но жениться на ней не собирается. Считает, что соединять жизнь надо с соотечественницей.
В общем, он, наверное, прав.
Мать смотрела на сына. Он был в кольчуге и подшлемнике, словно собирался в поход, но Хильдрид подавила неуместное желание приступить к расспросам. Орм служил не Адальстейну, а его брату, и, как можно было понять, наследнику, поскольку законных сыновей у короля Британии не имелось. Как объяснил матери сын, Ятмунд[14] ему нравится больше, чем Адальстейн.
— Ну что ж, — сказал сын, не дождавшись от нее прощальных слов. — Вы выступаете. Удачи!
— И тебе, — она испытующе посмотрела на него и друг призналась. — Боюсь я за тебя.
— Что такое?
— Боюсь, что мы больше не увидимся.
Орм долго молчал — как и отец, он не любил говорить необдуманных или лишних слов.
— Оставь, — мягко произнес он. — Не надо бояться. Мы встретимся.
И перепрыгнул через борт, в воду, неторопливо побрел к берегу. Хильдрид смотрела ему вслед, вспоминала, каким слабым и беззащитным он был двадцать четыре года назад. Каким же независимым он стал теперь… Когда-то сын не мог без нее жить, а теперь оторвался, как лист от ветки. Ей стало тоскливо. Что-то уходило из ее жизни — по крупицам, по шагам, по мелочам — но что-то драгоценное. Что-то важное.
Потом женщина отвернулась от берега и дала знак разбирать весла. Драккар погрузил штевень в морскую волну. Викинги, столкнувшие его на глубокое место, расселись по румам, вставили весла в круглые отверстия на бортах и приготовились выгребать в открытое море. При такой близости к берегу ветер еще не вступил в свои права, он не смог бы толком сдвинуть с места тяжелый корабль. Его царство начиналось дальше, за мысом, где синева неба наполняла море и звенела в воздухе. Хильдрид держала рулевое весло и ждала, когда корабль вступит в мир морского ветра.
От самой Британии и до устья Трандхеймского фьорда путешествие было на редкость спокойным. Впрочем, на отряд из шести кораблей под полосатыми парусами викингов ни один вольный ярл или королевский служака, мечтающий о добыче, в здравом уме не нападет. Алов ни разу не приходилось прятаться под палубой, большую часть времени она проводила у мачты, а по вечерам охотно готовила. Причем готовила отлично, не в пример матери.
Ветер, подгоняющий корабли на север, стихал редко, и чаще всего на драккаре работала одна Хильдрид. Впрочем, она никогда не считала свою работу утомительной. Сидишь, ловишь взглядом какую-нибудь далекую точку на облаке или острове и правишь на нее. Руль чуть вправо, руль чуть влево — по сути, даже при отличном ветре корабль идет маленьким, сильно сглаженным зигзагом, который невозможно увидеть взглядом. В этом сила человека над двумя стихиями — ветром и морем — и деревянным конем, созданным его собственными руками. Не отдавая корабль на волю ветра, и утверждая власть над ним, кормчий способен добиться большей скорости, большей устойчивости… И притом, так безопасней.
Дочь Гуннара правила драккаром, а мысли ее гуляли далеко. Женщина думала то о сыне, то о дочери… О дочери. Что у нее с Хаконом? Поцелуй и прикосновение к плечу были не братскими, не дружескими. Вспомнив, что она на боевом корабле, в боевом походе, Хильдрид ругала себя, заставляла вернуться мыслями к предстоящим сражениям с Эйриком Кровавой Секирой, но получалось ненадолго. Если бы море было бурным, пусть даже не шторм, просто боковой ветер, при котором приходится идти галсами — тогда другое дело. Тогда ей было бы легче.
Засыпая на привалах, закутавшись в теплый плащ, под боком у Альва, Гуннарсдоттер, медленно уплывая в сон, перебирала, как бусинки на нитке, мысли о дочери и сыне. На корабле, когда было опасно, и боковой ветер грозил опрокинуть корабль, она была просто кормчим. В схватке, когда мечи грохотали о щиты, и крики раненых возвещали скорый приход смерти на поле боя, и приходилось прилагать все силы, чтоб не подпустить ее к себе — она была воином. А в минуты спокойные и на грани сна и яви Хильдрид была просто женщиной. Просто матерью. Просто вдовой.
В Трандхейм корабли Хакона прибыли осенью. Младший сын покойного конунга не торопился. Он ненадолго остановился в Хафсфьорде, и здесь узнал, что его старший брат находится в Вике.
— Вик? — он наморщил лоб и посмотрел на Хильдрид, которая стояла неподалеку. С тех пор, как в Британии они беседовали о его отце, ему нравилось, когда она рядом. — Далековато.
— В ближайшие пару месяцев ты с ним не встретишься, — подтвердила женщина. — Очень удачно. У тебя есть время. И предостаточно.
— Где это — Вик? Где-то рядом со Свитьотом?
— Не совсем так. Север Ранрике, южнее Вестготланда. Город близ побережья. Так же называется и вся область.
— Это восточнее Вестфольда? Ну и замечательно, — Хакон вдруг усмехнулся. — Эйрик любит путешествовать. Похоже, он вот-вот проскочит мимо собственной страны.
— Да. Но не оттого, что ему не повезло. Знаешь, почему? — женщина не удержалась, ввернула назидание. — Потому что он относится к Нордвегр, своей вотчине. Но это не так. Страна — не удел.
— Я и сам понимаю.
В Хафсфьорде они не задержались. То, что Эйрика Кровавую Секиру занесло так далеко на восток, успокоило не только Хакона, но и его людей. Хильдрид плохо знала младшего сына покойного Харальда, но она помнила собственного сына в те годы, когда ему было всего пятнадцать. К сыну, потерявшему отца, она присматривалась с откровенным напряжением. Он казался ей совсем ребенком — а Орм твердо взялся за дело, за год из подростка превратился в мужчину. Он уверенно распоряжался отрядом, «доставшимся ему в наследство» от отца, самостоятельно решил, что поступать на службу к конунгу не стоит (и оказался прав). И лишь в самой глубине его души пряталось невнятное, неосознаваемое чувство — страх — с которым приходилось бороться.
Страх перед ответственностью стал первым врагом Орма, над которым он одержал верх.
И теперь признаки той же борьбы Хильдрид видела в глазах Хакона. Хакон сражался и, похоже, должен был победить. Но пока его тревожили знакомые сомнения, неуверенность, а Гуннарсдоттер не решалась помочь ни словом, ни знаком. Она понимала, что этот бой из тех, которые ведутся без помощников и советчиков.
Поселяне по скалистым берегам Нордвегр провожали шесть незнакомых кораблей недоверчивыми, настороженными взглядами. Хакон, который совсем не помнил свою суровую северную родину, с любопытством разглядывал берега и селения, где они останавливались. Города, куда они заходили, чтоб пополнить запасы продовольствия, не производили на младшего сына покойного конунга особенного впечатления. На юге он видал города и побольше. Но совершенно особенным взглядом он смотрел на подернутые мхом скалы, склоны гор, чьи вершины вязли в облаках (и не потому, что были так высоки, а потому, что небо наклонялось к ним низко-низко), мрачноватую красоту лесов, длинные дома под соломенными и дранковыми крышами и, конечно, разбивающиеся о берега волны.
— Вот подожди, увидишь Нордвегр весной! — крикнул ему Хрольв, один из воинов его отряда, который был возбужден видом знакомых гор и моря, бушующего у его подножия, словно жених перед брачным покоем. Он двадцать лет не был на родине, и сейчас в русой гущине его всклокоченных усов, бороды и волос лихорадочно горели глаза, похожие на осколки пасмурного неба, готового вот-вот разразиться дождем.
Хакон взглянул на него лишь мельком. Он подумал о том, что, наверное, и сам сейчас выглядит не лучше, что надо бы взять себя в руки. Сдержанность приличествует мужчине. Никто не должен видеть, что он — всего лишь мальчишка, любопытствующий и очарованный своей родиной, которую он не помнил.
Драккар вошел в устье трандхеймского фьорда. Заночевали в селении под непритязательным названием Дале — «долина». Хакон был молчалив и замкнут, почти ни с кем не разговаривал, если ему задавали вопросы — обходился жестами или кивками. В этом настроении, снизошедшем на него, сквозь маску юности вдруг проглянул Харальд Прекрасноволосый. Хильдрид заметила это и почти испугалась. Она никогда не видела конунга без бороды, но в один миг уверилась, что в свои пятнадцать именно так он и выглядел. Родство с великим правителем вдруг проглянуло в этом юноше так беспощадно, как бывает только с последышами, поздними детьми, или с незаконнорожденными отпрысками. На какое-то мгновение дочери Гуннара даже подумалось, что Тора с Морстра подарила Харальду Прекрасноволосому новую жизнь.
К Хладиру подошли лишь на следующий день к вечеру. Жадно разглядывая берега и поместье, женщина решила, что за шесть лет изменилось здесь немногое. Сдержанно заулыбавшись, она вспомнила, как вдоль этих же берегов вела в конунгово поместье «Змей», драккар Регнвальда, и как ее мучила тошнота. Что поделать, тогда у нее под сердцем уже рос Орм. Зато дурнота помешала ей разволноваться, и, кажется, тогда она держалась достойно. Не меньше выдержки тогда понадобилось и Регнвальду. Впрочем, он мужчина, ему положено держать себя в руках.
Вот и поместье. Вознесенное на небольшую высоту каменистого холма, оно было, как и все прочие поместья Нордвегр, окружено пашнями, где работали люди. Со двора, как это водится, доносилось мычание и ржание скота. Какая разница, хоть это конунгово поместье, хоть не конунгово — неважно. Конунги, как известно, не меньше прочих мужчин любят поесть. Единственное, чем Хладир отличался от тысяч и тысяч других имений Скандинавии — здесь был не один длинный дом, и даже не два, а три. Да еще пара десятков небольших двухэтажных кладовых — лофтов.
Самой представительной была, конечно, главная зала, она же трапезная, она же спальня для холостых хирдманов (они спали там же, где пили) — зала во всю длину и ширину большого дома в поместье Хладир. На плотно утоптанном земляном полу стояли удобные лавки да два широких стола вдоль северной и южной стен дома, а между ними — длинный очаг, устроенный прямо в полу. Дважды в день там собирались все мужчины, которые жили в поместье, и женщины подавали на стол мясо, рыбу и каши.
Была в поместье малстофа, где конунг советовался со своими людьми, и восемь лет назад объявил своим наследником любимого сына, и, конечно, скемма, где сидели за пряжей женщины поместья. Хильдрид знала Хладир и его окрестности, как свои пять пальцев — она выросла здесь и прожила большую часть жизни. Здесь же прожил жизнь ее отец, и поблизости от поместья был похоронен.
Как и прежде, вокруг поместья, на скалах, стояли дозорные, наблюдали за морем; когда шесть кораблей Хакона медленно выбрались из-за мыса и направились к берегу, их уже ждали воины. Здесь привыкли к неожиданным посещениям, пусть даже и на шести боевых кораблях. Мало ли кто мог прибыть в Хладир со своим делом. Ярл, привезший дань или дары? Хевдинг, желающий выразить покорность или помириться? Херсир, готовый поступить на службу? Или просто богатый торговец с ценным товаром, который безопаснее везти на драккарах под присмотром отлично вооруженных воинов?
Хакон дождался, когда нос его корабля ткнулся в песок, и прыгнул за борт, в воду. Подставил плечо кораблю, который надо было вытащить на берег. Воспитанник Адальстейна собирался ночевать в Хладире и давал это понять хозяевам. Те лишь молча смотрели с пригорка и ждали.
Желая почувствовать себя увереннее, младший сын Прекрасноволосого оглянулся, выискивая тех, кого уже привык называть своими ярлами — шестерых предводителей отрядов. Первой ему на глаза попалась Хильдрид, что неудивительно — она, как всегда, не спрыгивала с планшира в воду, и викинги вместе с кораблем выносили ее на гальку. Хакон махнул ей рукой, зовя идти за ним, а уж остальные «ярлы» потянулись следом.
В широко распахнутых воротах конунгова поместья ждали воины, а среди них — Сигурд Хаконсон, хладирский ярл. Его легко было узнать по крашеному плащу, дорогим украшениям, властной манере держаться и, конечно, по широченным плечам воина и гребца. Его отец, один из самых верных сподвижников Харальда Прекрасноволосого, славился своей силой и телесной мощью. Говорили, что в узкие двери лофтов ему приходилось протискиваться боком из-за слишком широких плеч. Что ж, сын не уступал отцу. После отца Сигурд унаследовал не только телесную силу, но и титул ярла, и теперь, как батюшка до него, управлял конунговым владением в Трандхейме, распоряжался отрядами, которые жили здесь, охраняя побережье.
Несколько мгновений Хакон молча смотрел в глаза Сигурду. Он его, конечно, не помнил, но догадался, кто перед ним. В Трандхейме ярл был, пожалуй, самым влиятельным человеком после конунга. А если учитывать, что Эйрик мало где пользовался настоящим уважением, то, пожалуй, даже он уступал Хаконсону. Инстинктивно Воспитанник Адальстейна понял, что если он сможет убедить трандхеймского ярла в своих правах — полдела будет сделано.
— Кто ты, чужак? — гулко спросил Сигурд. Его размашистые усы едва шевельнулись над губами, выговаривающими эти слова. На Хакона он смотрел выжидательно, а по его спутникам лишь скользнул взглядом. Хильдрид удержалась от того, чтоб не улыбнуться. Уж ее-то Сигурд никак не мог забыть.
— Я не чужак, — ответил Хакон. — В Англии меня именовали Воспитанником Адальстейна. Меня зовут Хаконом, и говорили, будто конунг Харальд Харфагер — мой отец.
— Кто говорил? — помолчав, спросил хладирский ярл. Каменное лицо, но глаза-то не обманут. Глаза вспыхнули, как два раздутых уголька. Сигурд впился в собеседника взглядом. Дочь Гуннара могла побиться об заклад, что он уже все понял, и доказательства ему не нужны.
— Люди, достойные уважения, — спокойно ответил сын покойного конунга. — Например, Хаук Длинные Чулки. Или Аудун Плохой Скальд.
— Действительно, люди, достойные уважения, — ярл Трандхейма выпятил губу и задумчиво подул на нее. — Зачем же ты явился сюда, Хакон Харальдсон?
— Где же еще место конунгову сыну, как не на родине? Кроме того, люди говорили, будто мой отец похоронен где-то здесь.
— Неверно тебе сказали люди. Обманули или не знали. Прекрасноволосый умер в Рогаланде, далеко отсюда. А погребен он в Хаугаре, — Сигурд оглядывал юношу откровенно оценивающим взглядом. — Ну, не стой в воротах. Заходи. Негоже мне, доброму другу Харальда, не принять в Хладире его сына.
Первым в поместье вступил Хакон, вслед за ним — шестеро его сподвижников. Хильдрид шла последней. Именно она кивнула одному из старых знакомцев на воинов, оставшихся при кораблях, мол, их-то тоже надо бы приветить.
Сигурд был умным человеком. Очень умным. Он знал Эйрика с детства, и, конечно, очень точно мог определить, чего тот стоит. За внешней невозмутимостью, за ровным, неизменным обхождением и малоподвижным задубелым лицом таилось редкостное умение раздумывать над событиями и делать выводы. Потому трандхеймский ярл до какой-то степени мог считаться провидцем. Все «художества» Эйрика он наблюдал с предельно близкой дистанции, и, как никто, понимал, что правление этого головореза и властолюбца ничего хорошего не предвещает. В сыне первого конунга Нордвегр было столько гонора, что хватило бы на десяток правителей, жестокость и стремление к утверждению своей абсолютной власти тоже перехлестывали через край. Не было лишь чувства меры. И еще отсутствовала какая-то мелочь, некое неуловимое качество, которое способно превратить заурядного храбреца в настоящего вождя.
Говоря проще, Кровавая Секира не годился для роли конунга. Должно быть, любовь ослепила Харальда Прекрасноволосого, раз он не почувствовал в сыне этих важных недостатков. И не понял, что Эйрику не хватает самой малости — ума — чтоб сделать свои недостатки как можно более незаметными.
Сигурд в отличие от Харальда все прекрасно понимал.
В трапезной зале с длинным очагом собирались воины. Ранний ужин ждал всех без исключения — женщины готовили только дважды в день, но уж зато с избытком. С краю длинного очага была уложена плоская каменная плита, достаточно большая, чтоб на ней уместилось с десяток горшков похлебки, или столько мяса, сколько можно получить с одной оленьей туши. Здесь, на камне, обложенное горячими углями, оно неторопливо доспевало и получалось мягким и нежным. Потом служанки раскладывали ломти по лепешкам или даже блюдам, угощали голодных мужчин.
Перед ужином хладирский ярл усадил юного гостя на почетное место — за северным столом, по правую руку от себя. Пока рабыни подавали на стол, они о чем-то говорили — негромко, но совершенно серьезно, будто не лежала между ними пропасть в добрых три десятка лет. Сигурд был старше Эйрика, и на младшего сына Харальда Прекрасноволосого вполне мог бы смотреть сверху вниз, как на юнца.
Но не смотрел. Было видно, что Хакон ему понравился.
О чем было решено, никто из викингов не узнал, но по выражению лиц хладирского ярла и младшего сына Прекрасноволосого стало ясно — оба смогли добиться от собеседника того, чего желали. Для воинов Воспитанника Адальстейна тут же нашлось место для ночлега, викинги Сигурда, не торопясь, знакомились с ними. Они предвидели, что, должно быть, скоро придется вместе давать отпор Эйрику Кровавой Секире.
Еще сутки у Хильдрид не было почти ни одной свободной минутки. Она единственная из ярлов Хакона знала Хладир и окрестности, представляла себе, где можно встать лагерем — на всех воинов Воспитанника Адальстейна места в домах поместья не хватило. Лагерь удобнее всего было разбить там, где можно подчинить корабли, разложить на просушку такелаж. Викинги, которых не допустили в трапезную Хладира, вдруг показавшуюся совсем маленькой, выбрали на берегу место для костров, вытащили котлы и принялись сами готовить себе еду. Хильдрид пришлось поужинать на скорую руку и поспешить к ним. Пока припасов хватало, но долго ли огромный отряд может жить на остатках хлеба и мяса, взятых еще в Британии? Женщина добилась того, что хладирские бонды пригнали на берег нескольких овец и теленка. Мужчины с гиканьем расхватали оружие, забили животных и принялись свежевать.
— Наша предводительница — отличная хозяйка! — с улыбкой крикнул один из воинов. Остальные ответили ему гулом согласия. — Накормит до отвала.
— Ну, нет, — ответила женщина. — Готовьте сами. Я раздобыла вам мяса, надеюсь, трудолюбивых и красивых женщин я вам искать не должна?
Ее слова были восприняты, как хорошая шутка. Викинги занялись готовкой, и Гуннарсдоттер смогла незаметно уйти.
Сгущалась темнота. Ветер гнал с севера облака, беспокоил кроны деревьев, но у самого берега, под защитой скал и огромных валунов было тихо. Прибой шипел у самых ее ног, песок поскрипывал под ступнями, обутыми лишь в легкие кожаные башмачки, и на душе было так же тихо и спокойно, как вокруг. Время осенних бурь еще не наступило, и природа замерла, будто в ожидании. Хильдрид отлично видела в темноте, старательно обходила камни и промоины и сама толком не знала, зачем пошла сюда. Ее томили и тоска, и радость. Ей казалось, что она возвращается в прошлое, а что может быть дороже для женщины, особенно если ей уже за сорок?
А потом дочь Гуннара вспомнила ночь своей свадьбы. Правда, она стала супругой Регнвальда весной, но погода стояла почти такая же, так же пах северный ветер, так же шуршал мелкими камушками прибой. В мире ничего не изменилось, только больше нет на свете Регнвальда, и ей уже не восемнадцать. Зато есть Орм и Алов, они молоды, и для них, конечно же, рано или поздно настанет такая же ласковая ночь. Ночь, которую потом будет приятно вспомнить. И все повторится снова.
— Я привезла тебе детей, Реен, — громко сказала Хильдрид.
Она стояла перед курганом. Курган был небольшой, не сравнить с теми громадами, похожими на шлемы провалившихся под землю великанов, в которых покоятся великие конунги древности. Женщина вдруг вспомнила — муж просил, чтоб его погребли в лодке, но конунг решил, что будет курган. Регнвальд хотел, чтоб его тело предали огню в Ферверке или в Агданесе, где он родился. Но конунг решил, что раз Бедварсон был его человеком, то ему надлежит покоиться близ Хладира. С конунгами не спорят.
У подножия кургана установили памятный камень с несколькими рунами. Резчик рун был очень удивлен, что жена погибшего викинга не пожелала придумать какую-нибудь длинную и красивую надгробную надпись, где была бы изложена вся история жизни покойного, или хотя бы упомянуты любящие домочадцы. Но спорить не стал и, как его просили, вырезал в камне всего три слова: «мужество, мудрость, хамингия[15]».
— Я привезла тебе детей, — повторила она и присела на край оградки. Это была старая оградка, возведенная, должно быть, еще предками нынешних жителей Хладира, из камней, убранных с поля. Из уважения к их труду оградку не стали рушить, хотя земля, которую она отмечала своим неровным прямоугольником, давно уже не давала урожай, и здесь не сеяли.
— Реен, — позвала Хильдрид. — Ты слышишь?
Молчание в ответ. Ветер становился все холоднее и сильнее. Должно быть, на следующий день следует ждать бурю. «Как хорошо, что мы не в море», — невольно подумала женщина. Почти тридцать лет, проведенные на кормовой скамье, заставляли ее любые явления мира оценивать только с точки зрения путешествия на корабле. Женщина оглядела небо, которое, хоть и темное, казалось намного ярче, чем зелень ближайшего леса или густые тени, окружающие массивные валуны. Из-за горизонта выглянула зеленоватая луна.
Курган, к которому так влекло ее сердце, был просто холмом, заросшим пожухлой осенней травой. Нечего здесь было искать, некого ждать, не с кем говорить. Дочь Гуннара почувствовала, что мерзнет, и вскочила, плотнее закуталась в плащ. В голову потоком хлынули посторонние мысли, никак не связанные с покойным мужем. Отворачиваясь от памятного камня, покрытого рунами, Хильдрид уже думала и о своих людях, и о корабле, и о Хаконе, которому может понадобиться ее совет.

Глава 3

В Трандхейме был собран многолюдный тинг. Потребовалось не меньше двух недель, чтоб созвать всех жителей фюлька, но когда руническая стрела была возвращена лагману, оказалось, что к судебному холму собрались не только уроженцы трандхеймского фьорда, но также уважаемые бонды из Трендалега, Мера, Согна, Хейдмерка и многих других областей, расположенных еще дальше от поместья покойного Харальда. Слухи разбегались по стране с быстротой мысли. У всех на слуху было имя Хакона, Воспитанника Адальстейна, который будто бы явился из Англии с целой армией преданных ему викингов, и желает что-то сказать своим соотечественникам.
На тинг собирались быстро. Хлеб был уже убран и спрятан от непогоды под крышей. Те дела, которые нельзя отложить, были переделаны, а остальные терпеливо ждали своей очереди. Возможность взглянуть на младшего сына великого конунга и послушать его речи была куда завлекательней молотьбы. Остававшиеся дома, на хозяйстве, наказывали уходившим непременно поближе посмотреть на «юношу с юга», послушать, что скажут он и хладирский ярл, и не упустить своей выгоды. Хозяйки открывали сундуки, развязывали кошели, в которых хранилось серебро — на тинге без торга не обойдется, а это будет последний в уходящем году торг.
Словом, не прошло и двух недель, как под стенами Хладира и Тронхейма — ближайшего к поместью города — было разбито разом несколько десятков лагерей, больших и маленьких. Выходцы из Мера подсаживались к кострам знакомцев, трендалегские бонды тоже держались вместе, и остальные не отставали. В эти дни Сигурд советовал Хакону не слишком часто показываться людям на глаза, и тот, поразмыслив, решил, что это мудро. Соотечественники показались младшему сыну Прекрасноволосого конунга очень замкнутыми и суровыми людьми — таких нелегко прошибить одним только именем своего отца. Нужно большее.
На тинг он и его ярлы собирались тщательно. Не следовало щеголять излишним богатством — но и бедными показаться нельзя. Бедный вождь — плохой вождь, который не способен ни завоевать, ни выторговать достаточно золота для своих людей. Викинги, которым предстояло окружить юного Хакона вооруженной свитой, смеялись и шутили, собираясь на холм совета, но на самом деле из них всех не трепетала одна только Хильдрид. Женщина была спокойна, словно ничто из происходящего ее не касалось. Она вдруг стала холодна, как прибрежный валун.
Из недр своей души дочь Гуннара смотрела на готовящихся к тингу воинов, на Хакона, внешне совершенно спокойного, но при этом бледного до синевы, и думала, что некогда ей самой пришлось тяжелее. И во время путешествия в Англию несколько лет назад она не чувствовала за своей спиной такой могучей поддержки, как влиятельный хладирский ярл. Сигурд служил еще Харальду, с ним он прошел множество сражений, а потом приобрел репутацию строгого законника и хорошего хозяина. С чего бы трандхеймцам, а заодно и прочим, не послушать его? Кроме того, Эйрик со своими художествами и в самом деле давно надоел свободолюбивым северянам.
Так с чего Хакону волноваться?
Женщине хотелось передать ему частичку своей уверенности, но вместо этого она просто встала за его плечом и молчала. Гутхорм, уроженец Области датского права, притом считающий себя коренным нордвегрцем и первым ярлом будущего конунга Хакона, попытался оттеснить ее, но Воспитанник Адальстейна лишь взглянул в его сторону, и не успевшая начаться ссора угасла сама собой.
Они взошли на холм все вместе, Хакон впереди, а за ним — двенадцать викингов в доспехах, шлемах, со щитами, но без копий, и мечи у всех были в ножнах. Впрочем, в военной силе сейчас не было необходимости, схватки нет и быть не может. Но матовый металл, бледный в пасмурном свете осеннего дня, на поясах и на плечах крепких и опытных воинов — это зримый символ той военной силы, которая стоит за «юношей с юга», делая его слова еще более весомыми, а достоинство вождя — еще более убедительным.
С холма совета желающие могли рассмотреть замершие на берегу драккары, на которых Воспитанник Адальстейна прибыл на север. Младший сын Харальда молча стоял рядом с лагманом, который присутствовал здесь же, хоть мог бы и не оттаптывать ноги, поскольку тинг созывался не для суда. Законник присутствовал здесь лишь для того, чтоб удостоверить — все совершается по уложению, так, как завещали предки. Ярл Сигурд, расхаживая то туда, то сюда, время от времени поглядывал на лагмана, словно ждал его одобрения и подтверждения. Лагман — благообразный старик с длинными сизыми волосами, выбивающимися из-под круглой войлочной шапки, стоял настолько неподвижно, что складки длинного одеяния, расшитого красной шерстью, шевелились только от ветра.
Речь Сигурда была именно такой, какой от него и ждали. Ярл толково изложил обстоятельства дела, о котором почти все уже были наслышаны и так (те, кто не знал, зачем же все-таки созван тинг, услышали все необходимое от более осведомленных), а потом рассказал о том, кто такой Хакон.
— Юноша он достойный, — закончил хладирский ярл. — Хорошего рода, что ни один из присутствующих не может отрицать. Кто его отец, о том уже было сказано. Благородную матушку его также знают многие — это Тора Агмундоттер с Морстра, младшая жена конунга, — здесь он немного покривил душой, но никто, в том числе и лагман, не стали его поправлять. — Он куда больше похож на своего отца, чем Эйрик, не признающий никаких законов. Хакон будет лучшим конунгом, чем Кровавая Секира. Что хорошего вы видели от Эйрика? Да ничего. Он — плохой конунг. А если конунг плох, то его следует изгнать, дабы он не навлек на северные земли неудачу.
Тинг загудел. Не могло быть ничего более страшного для скандинавов, чем обещание неудачи. Ведь хамингия — это не только везение в бою. Это хороший урожай, хороший приплод скота, хороший улов рыбы… Что станут делать бонды без хамингии? Только умирать с голоду.
Разве хороший хозяин допустит подобное? В прежние годы конунгов, навлекших неудачу на свой народ, приносили в жертву богам. И никого не интересовала настоящая причина недорода или иных напастей. Конунг, как вождь народа, за все ответственен.
Старики все еще вздыхали о прошедших годах. Попробовал бы кто-нибудь принести в жертву Харальда Прекрасноволосого.
С тех пор, как границы мира раздвинулись, явив всю его бесконечность и многообразие, уклад стал меняться стремительно. Хватило трех-четырех поколений, чтоб обычай отошел в область неясных преданий. И теперь сомнения в том, хорош ли конунг, переходили на совсем иной уровень. Раз не нравится один из сыновей покойного конунга, ничто не мешает посадить на трон другого. Больше всего бондам польстило то, что у них, как это положено, спрашивают мнения. Харальд не спрашивал, согласны ли принять Эйрика в качестве конунга те, кем он должен был править.
А потом Сигурд показал на Хакона, мол, смотрите и слушайте, и юноша заговорил.
Он говорил коротко и неторопливо, тщательно подбирая слова. Поведя взглядом по толпе, Хильдрид заметила свою дочь. Пользуясь викингами Хакона, как щитом, невысокая Алов умудрилась пробраться вперед, встала у самого подножия холма, будто так и нужно, и теперь, скрестив руки на груди, внимательно слушала каждое слово. Она не замечала пристального взора матери, но иногда вспоминала о приличиях и делала невозмутимое лицо. А иногда не вспоминала, и тогда в ее широко распахнутых глазах, как в прозрачной воде ручейка, можно было прочесть все, что таилось на дне — все мысли, все чувства и все восхищение этой юной девушки перед Воспитанником Адальстейна…
Кстати, он моложе ее на год, подумала Хильдрид. Пусть ее дочь выглядит сущим ребенком, а в Хаконе уже проснулся мужчина, не важно. Сделав над собой усилие, женщина выкинула из головы лишние мысли. Роль заботливой матери сейчас неуместна.
Хакон говорил о своем отце, как хороший сын должен говорить о родителе — с уважением, почтением и любовью — хотя, здраво рассуждая, какая тут может быть любовь, юноша не знал Харальда и вряд ли помнил, как тот выглядел. Он говорил о Харфагере, как о великом человеке, хорошем вожде, мудром конунге, и все слушали Воспитанника Адальстейна в молчании. Не в том мрачном молчании, которое означает осуждение и отсутствие внутреннего согласия между выходцами из разных областей, а в молчании заинтересованном. В молчании одобрительном.
От рассуждений об отце сын быстро перешел к сути дела. Он предложил бондам передать ему сан конунга всего Нордвегр на основании того, что Эйрик — наследник Прекрасноволосого — плохой правитель, и его надо заменить. Просил он и о том, чтоб бонды оказали ему поддержку и помогли удержать новый сан и отстоять кресло конунга от посягательств Кровавой Секиры.
— Когда я стану конунгом, — тут же заявил он, — намерен твердо придерживаться старых традиций.
— Это каких же? — крикнул кто-то из толпы. — Намерен ли ты поддерживать старую веру? Говорят, ты в Англии стал верным последователем Белого Бога и носишь крест.
«Держись, мальчик», — подумала Хильдрид. Ей и самой стало интересно, что победит в юноше — христианское благочестие, требующее, чтоб он с места в карьер бросился защищать свою веру во всеуслышание, или здравый смысл. Сделав шаг вбок, чтоб видеть лицо Хакона, она заметила, что мускулы его лица, полускрытого прядями волос, которые ветер сдул ему на лицо, лишь слегка дрогнули. Молодой воин сделал вид, что не услышал.
— Древние традиции говорят, что земля, принадлежащая роду, должна и впредь принадлежать ему, что бы ни случилось, если, конечно, семья способна обработать свой надел. Каждый, кто обрабатывает землю, имеет право владеть ею, — Хакон поднял руку. — Я клянусь, что раз старый закон говорит об этом, то я сделаю все, чтоб именно так и было. Каждая семья будет владеть своей отчиной, а ежели таковая была у нее отнята людьми моего брата, то будет возвращена!
Глаза бондов вспыхнули, и, как только Хакон закончил, огромная толпа разразилась приветственными криками.
Для любого земледельца, в каких бы краях он ни жил, нет ничего более священного, чем своя земля, которую поливали потом его предки, с которой собирал урожай его дед, на которой он вырос и учился обращаться с плугом. Конечно, боги тоже важны, но ни Тор, ни Один, сколько их ни заклинай, не придут из Асгарда кормить семью бонда.
От криков и приветственных взмахов рук даже ветер, казалось, усилился, он набросился на Хакона, откинул с его лица волосы, взъерошил пряди. В один миг Воспитанник Адальстейна стал очень похож на отца, когда тот был еще юношей, только-только дал клятву не стричь и не чесать волос, пока Нордвегр не окажется у него в кулаке. Вряд ли кто-то помнил Харальда юнцом, но от его сына исходили такие волны властности, что все присутствующие тут же вспомнили о Прекрасноволосом. От изумления бонды примолкли, замер даже Сигурд, и старик-лагман. Законник, в отличие от многих и многих, помнил Харальда совсем молодым.
— В тебе возродился дух отца. В твоем лице Харальд помолодел, — сказал он Хакону. — Будь его достоин.
Слова лагмана, казалось, решили все колебания, если таковые еще оставались. Теперь уже каждый бонд, не слушая соседа, кричал, что Хакон Харальдсон должен быть конунгом, и еще для убедительности махал пудовым кулаком — кулаки у земледельцев тяжелые. Кто-то в толпе уже затеял драку, потому что ненароком чья-то рука встретилась с чужим носом, но на неподобающее развлечение никто не обращал внимания. У Нордвегр появился новый правитель, а это всегда повод выпить и повеселиться.
Хакон молча смотрел вниз, с холма, на беснующуюся толпу. Лицо у него было совсем взрослое, строгое, и не скажешь, что юноше всего пятнадцать лет. Впервые в жизни он встретил лицом к лицу настоящий триумф — вот, он своей рукой натянул крепкие вожжи, и толпа, как укрощенный жеребец, покорилась ему. Кликни он сейчас — и все присутствующие с радостью бросятся за ним куда угодно, хоть на Эйрика Кровавую Секиру, хоть на Харальда Синезубого, конунга Дании, хоть на Свитьот, где и вовсе пока нет конунга.
Воспитанник Адальстейна махнул рукой и пошел в толпу, сопровождаемый своими ярлами. Теперь уже ярлами, потому что и сам он спускался к подножию холма конунгом. Сигурд, который не ожидал никакого другого финала, незаметно давал знаки своим людям, чтоб катили бочонки с пивом и элем, чтоб несли приготовленное мясо, которое можно поджарить тут же, на угольях. Он знал, что, подвыпив, викинги и бонды любят давать пылкие клятвы — кто сколько врагов собирается зарубить, кто кого вызовет на поединок, кто сколько лет обязуется служить юному конунгу — и понимал, что, протрезвев, поневоле будут вынуждены держать данное слово. Тем более что клятва произнесена публично. А значит, распалившихся людей надо скорее напоить.
Можно было вынести из Хладира и других окрестных поместий столы, но зачем? Северянам не привыкать к пирам прямо под открытым небом. На пожухлой, огрубелой траве вокруг судебного холма разложили костры, и вокруг них сели люди. Из ворот поместий (Сигурд потом обещал за все заплатить) покатили бочки с пивом. В отдалении самые нетерпеливые викинги резали телят, свиней, домашних оленей, даже коней — в чем-то пир был ритуальным. Люди чествовали нового конунга, а, кроме того, готовились грядущей битве. Перед боем всегда лучше умаслить богов обильными возлияниями, побеседовать с ними. Женщины тащили пирующим огромные стопки ячменных лепешек — чтобы было куда класть ломти мяса. Первую лепешку с поклоном подали Хакону. Юного конунга усадили у подножия холма, а рядом сели его ярлы и Сигурд, хладирский управитель. Он прятал довольную улыбку в бороде — все получилось, как он и задумывал. Юноше он протянул огромный, окованный серебром рог, и когда пальцы Воспитанника Адальстейна сомкнулись на нем, самолично налил туда свежего пива.
— Из этого рога пил когда-то твой отец, чествуя богов, — сказал Сигурд, и легкая улыбка Хакона в один миг стала напряженной. — Он сам оковал турий рог «лунным металлом», сам вырезал изображения. Если бы Харальд не был великим конунгом, его бы знали, как великого мастера-коваля. Пей.
Несколько мгновений юный конунг смотрел на рог. На оковке были выпукло изображены фигурки богов — Одина с вороном, Тора с молотом, Тиу с рунической стрелой, Фригг с рунными камушками, Фрейра с органом плодородия размером чуть ли не с него самого, Фрейи с широким ожерельем на шее и кошкой у ног[16]…
Хакон вертел в руках рог, а вокруг постепенно смолкали крики и шум. Подняв голову, он обнаружил, что на него выжидательно смотрят все, кто сидит или стоит достаточно близко, чтоб видеть молодого правителя Нордвегр.
Воспитанник Адальстейна колебался еще несколько мгновений — окружающие терпеливо ждали, должно быть, считая, что он просит у богов удачи или мысленно беседует с отцом — потом пальцем левой руки торопливо сотворил крест у самого устья рога и выпил пиво залпом. Вернул рог Сигурду. Пирующие разразились приветственными криками — и благополучно свершившемуся обряду, и тому, что конунг, испив первый рог, как это и полагается, позволил повеселиться и другим.
Над огнем, истекая соком, повисли раскромсанные туши свиней, оленей и телят. Мясо — с кровью, с дымком, с одной стороны обугленное, а с другой еще сырое, но все равно вкуснейшее — доспевало быстро. Алчущие угощения мужчины отогнали женщин, которым от века предназначено готовить еду для себя и мужчин, и сами занялись мясом. Появилась каша в огромных горшках и похлебка с крупой, овощами и зеленью. Но все это было лишь закуской к основному угощению — мясу.
Накалывая на кончик ножа огромные ломти, Хильдрид перетаскивала мясо с подносов и блюд на ячменную лепешку на своем колене, а потом уже, чуть ли не на весу, рассекала куски на меньшие части. Предлагала поделиться с соседями.
— Ловко у тебя получается, Равнемерк, — сказал ей Гутхорм, сын Гутхорма, который сидел рядом. — Будто ты и в самом деле мужчина.
— Может, я уже и в самом деле мужчина? — вяло отозвалась женщина.
— Дурная шутка, — огрызнулся он. — Каждый человек находится на своем месте, которое ни лучше и не хуже, чем все другие. У каждого места свои достоинства.
Дочь Гуннара отвернулась от него, чувствуя, что продолжение разговора приведет к ссоре. А ссора во время пира в честь нового конунга — это неуважение к новому конунгу.
Хакон какое-то время лакомился молодой свининой, запивая ее отличным пивом и заедая кусками горячей лепешки, которую рабыни и юные девушки, дочери бондов, строящие глазки молодым викингам и самому конунгу, жарили рядышком, на накаленной в огне каменной плите. Особого веселья его лицо не выражало, хотя, казалось бы, желаемое уже на расстоянии вытянутой руки, и все идет прекрасно. Вскоре пирующие разошлись окончательно, стали петь и что-то обсуждать, да в голос, и подняли такой шум, что над священной рощей (а она, как водится, была насажена не так далеко от судебного холма) с тревожным карканьем поднялись стаи ворон. Бонды и викинги повскакивали с мест:
— Один предрекает тебе удачу, конунг![17] — закричали они.
Хакон криво улыбнулся и кивнул.
Он дождался, пока веселье снова вошло в накатанную колею, незаметно встал и покинул праздник. Вряд ли кто-то заметил его уход, а если кто и обратил внимание, то, должно быть, решил, что юный правитель решил проветриться. Помедлив, Хильдрид положила на траву рог, который ей принесли для пива, тоже поднялась и последовала за Воспитанником Адальстейна. На ее уход уж и вовсе никто не посмотрел.
Дочь Гуннара нашла Хакона на берегу. Он сидел на краю плоского валуна и смотрел на корабли, замершие в неподвижности в стороне от линии прибоя. Море казалось темным, но на берегу по ночам гораздо светлее, чем в лесу или даже в горах. Светлые летние ночи миновали, приближался праздник Осеннего равноденствия, а после него начиналась подготовка к зиме и празднованию «Зимней ночи». На юге, в Британии тот же праздник назывался по-кельтски, Самайном, но, по сути, это было одно и то же, и праздновалось одинаково. «Зимней ночью» для скандинавов заканчивался старый год и начинался новый.
Воспитанник Адальстейна сидел совершенно неподвижно, и несколько мгновений Хильдрид ждала в отдалении, не зная, стоит ли мешать ему. Потом все-таки подошла.
Хакон медленно повернул к ней голову. Сделал рукой приглашающий жест. Женщина присела рядом, на край валуна.
— Неужели тебе не в радость этот праздник? — спросил он.
— В радость. Но я не слишком-то люблю праздники, — она покосилась на юного конунга. — Я не хочу мешать.
— Ты не мешаешь, — Хакон усмехнулся. — Ты даешь мудрые советы.
— Я даю советы лишь тогда, когда меня спрашивают.
— Я спрашиваю.
Дочь Гуннара смотрела на драккары. Их не утаскивали далеко от берега, понимая, что не далее, чем через неделю, вновь спустят на воду и отправятся в путь. Отложить встречу с Эйриком на год вряд ли удастся. Она улыбнулась. Ни ей, ни воинам, ни кораблям не привыкать. А с Кровавой Секирой она с удовольствием будет биться даже зимой, по пояс в снегу.
— Тебя что-то беспокоит?
Воспитанник Адальстейна долго молчал. В полутьме ночи его лицо казалось смертельно-бледным.
— Я не знаю, надо ли об этом говорить, — нехотя сказал он. — Наверное, об этом мне лучше поговорить со священником. Я поступил дурно. Мне следовало прямо ответить на вопрос, который задал тот крестьянин. Нельзя было уходить от ответа.
Хильдрид с недоумением взглянула на собеседника. Хакон пояснил:
— Он спросил меня, буду ли я почитать старых богов. Я не ответил «нет». Я сделал вид, что не слышал. Я заговорил о другом, — он обхватил голову руками, и женщина с удивлением поняла, что он всерьез. Эти раскаянье и горечь были неподдельны. — Я должен был сказать прямо, что Бог один, и только ему я буду служить.
Она помолчала, рассматривая его кулаки, лежащие на коленях, стиснутые настолько сильно, что они, казалось, даже не побелели, а посинели. Дочь Гуннара знала, конечно, что Воспитанник Адальстейна был крещен по настоянию своего опекуна, и при дворе считался добрым христианином — посещал церковь почти каждое воскресенье, совершал все необходимые таинства… Хильдрид знала об этом лишь потому, что была по-женски любопытна, а еще потому, что вера христиан всегда интересовала ее. С тех пор, как однажды на торгу она увидела вырезанное из кости распятие, женщина пыталась понять — почему христиане изображали своего Бога не могучим, вооруженным и устрашающим, не мудрым и великим — а страдающим. Не страх ты испытывал, когда смотрел на распятие, не уважение или преклонение, а жалость. Что же это за чувство к Богу?
— Я не слишком много знаю о твоей вере, — осторожно начала женщина. — Вопрос можно задать?
— Конечно.
— Ты считаешь, что так уж необходимо было говорить о своем боге именно сегодня?
Хакон медленно повернул к ней голову.
— То есть? Я не понимаю… — сказал он. — Разве можно думать избирательно? Избирательно верить? Сегодня так, завтра иначе?
— Речь не о том, чтоб думать, а о том, чтоб говорить. Думают и верят незримо. На тинге нужно беседовать о делах, как ты и делал — о земле, о сане конунга. Споры о богах на тинге неуместны. И ты правильно поступил, что не обратил внимания на неуместный вопрос.
Воспитанник Адальстейна покачал головой.
— Добрый христианин всюду должен нести свет веры. И никогда не отрекаться от Бога, даже если ему грозит смерть. И тогда удостоится он венца праведника после смерти. И попадет в рай.
Хильдрид слушала с недоумением.
— Ты конунг, — ответила она. — Конунг, а не бритоголовый священник. Пусть они читают свои проповеди. Ты должен заботиться о земле и о народе.
— Разве забота о людских душах — не забота о народе?
— Все так. Но ты же веришь, что будешь лучшим конунгом, чем Эйрик. Потому, ради общего блага, тебе надо добиться этого сана. Ты его добился. Теперь его надо удержать. А уж потом, когда твоя власть будет устойчива, ты сможешь рассказать всем о своем боге. И если он так хорош, то люди поверят в него, как готовы сейчас идти за тобой в битву, — женщина улыбнулась. — А если ты не укрепишь власть, то и увлечь за собой навстречу новому богу не сможешь никого. Разве не так?
Он смотрел в ее улыбающиеся глаза и поневоле заулыбался сам.
— Ты очень мудрая женщина, Хильдрид Гуннарсдоттер. Ты умеешь убедить человека в чем угодно.
— В том, что противоречит здравому смыслу, я убедить не могу.
— Как жаль, что ты не христианка.
— Разве так важно, в кого я верю? Главное — характер, поступки… Надежность.
— Если благие душевные черты осиянны истинной верой, они вдвойне ценны… Впрочем, это неважно, — он подобрал горсть камушков и стал с размаху кидать в воду. Полоса прибоя была далековато, и до нее долетали не все камушки. — Ты совершенно права. Я одолею Эйрика, укреплюсь в Нордвегр, и тогда смогу сделать христианской всю страну. Я низвергну идолов, и над моей родиной так же, как над Британией, воссияет крест.
— Никого нельзя принудить к вере, — сказала Хильдрид, вставая. — Только это и стоит помнить… Идем, конунг. Люди будут удивляться, куда ты пропал. Ведь это твой пир.
Впрочем, недолгого отсутствия Хакона никто не заметил. Все были слишком увлечены пивом и лакомым мясом — на вертеле и накаленных камнях готовили уже второго жеребца. Юный правитель повеселел, с большим удовольствием пригубливал рог, который наполнял для него Гутхорм, а когда и сам Сигурд. Но когда один из викингов протянул ему только что испеченную конскую печень — особое блюдо, значимый кусок — слегка поморщился и отказался.
Викинги удивились, но настаивать не собирались. Потом начались танцы и песни. При Хладире, конечно, как и раньше, жило несколько приличных скальдов и, по крайней мере, один очень хороший. Все они считали своим долгом спеть новому конунгу хоть одну драпу, сочиненную тут же, на празднике, а это, как всегда, давало повод к соперничеству и состязанию, в котором в качестве судей с удовольствием принимали участие все присутствующие. Хильдрид, сидевшая неподалеку от Воспитанника Адальстейна, сперва не поняла, почему при первых звуках голоса скальда на его лице отразилось искреннее недоумение, которое он, впрочем, попытался скрыть. А потом догадалась, в чем дело.
Юный правитель Нордвегр, конечно, знал родной язык достаточно, чтоб без труда общаться с соотечественниками. Да и то сказать, язык саксов не так уж далек от скандинавских наречий. Общение с выходцами из Области датского права и с викингами, служащими королю Мерсии, не позволяло Хакону забыть язык своего отца и своей матери.
Но думать он привык на другом наречии. И теперь песня скальдов в его сознании рассыпалась на отдельные слова, мало чем связанные друг с другом. Драпа была сдобрена кеннингами, как наваристая каша — крупой, и юноша не понимал почти ни одного. Да и то, как без привычки с ходу догадаться, что такое «радетель утки браги вражьей» или «мор морской травы склонов»[18]. А скальды старались, скальды выдумывали все более и более неожиданные сравнения — их счастье, что, заливаясь вовсю, не слыша и не видя ничего вокруг, они не замечали и выражения лица юного конунга.
Воспитанник Адальстейна покосился сперва на Сигурда, а потом и на Хильдрид. Женщина улыбнулась и глазами дала понять, что нужно делать вид, будто нравится. Хакон старательно начал прислушиваться.
Скальд закончил, и слушатели разразились одобрительными выкриками, кто-то рукоплескал. Один из викингов привстал, чтоб протянуть певцу свой рог с пивом — промочить горло — но скальду этого было мало. Он пристально смотрел на того, кого только что воспевал — на юного конунга и его ближайших сподвижников — мол, вы-то не хотите мне что-нибудь сказать?
Сигурд покивал головой и проворчал что-то неразборчивое, давая понять, что драпа получилась изрядная, очень даже изрядная. Хильдрид ждала и от Хакона чего-то подобного, но молодой викинг, немного помолчав, в наступившей ненадолго тишине, произнес:
— Да, неплохо. Очень даже неплохо. Я, правда, не слишком-то понимаю в поэзии… К сожалению. Но рифма — «биться — упиться» показалась мне замечательной.
Скальд залился краской, а окружающие ответили своему конунгу хохотом. Кто-то даже принялся рукоплескать ему, словно он бросил не остроумную фразу, а целое восьмистишие, достойное того, чтоб его петь. Певец пропал с глаз — видно, отправился заливать свою неудачу — а остальные договорились, что состязание должно быть честным, и в эту ночь все они будут петь перед конунгом драпы, сложенные рунгендой[19], и только рунгендой.
— У тебя острый слух, конунг, — сказала Хакону Хильдрид. Тихонько, на ухо — она подобралась поближе, потеснив Гутхорма, который как раз отлучился за порцией свинины с пылу с жару. — Эту рифму даже я не заметила.
— Единственная рифма, которую уловил я … В чем был смысл этой песни? Ничего не понял.
— О тебе и твоих будущих подвигах. Впрочем, это совершенно не важно. Уверяю тебя, песни остальных будут о том же самом.
— Их я тоже не пойму.
Женщина рассмеялась, прикрывая лицо рукой; впрочем, в поднявшемся шуме ее все равно никто бы не услышал. Воспитанник Адальстейна справился со своим лицом, лишь глаза его искрились весельем, когда он кивал следующему скальду, готовому продемонстрировать перед ним свое искусство.
— Ты ведь со мной? — вполголоса спросил он Гуннарсдоттер. — Ты останешься со мной?
— С чего ты мог решить, конунг, что будет иначе?
— Твой сын остался в Британии. Я мог бы отправить тебя туда, с известием к королю Адальстейну. С известием, что все идет хорошо. Встреча с Эйриком вряд ли будет мирной.
— Я не ребенок, которого надо оберегать. Я — воин.
— Я знаю, что ты благоразумно не лезешь в драку, Равнемерк. О тебе говорят, что ты привыкла сидеть на корме и словом направлять и корабль свой, и людей.
— На этот раз, пожалуй, я изменю своим привычкам, — усмехнулась она.
— У тебя есть какие-то личные причины ненавидеть Эйрика?
— Да, пожалуй, — поколебавшись, ответила она. — Есть.
Хакон кивнул и больше вопросов не задавал.
А женщина откинулась на спину — она уже достаточно съела и достаточно выпила, чтоб больше ничего не желать от этого пира — прикрыла глаза и задумалась. В самом ли деле она так желает смерти Эйрика? Пожалуй, лишь оттого, что встала на стороне его врагов. Верно ли, что она его ненавидит? Пожалуй, нет. Если быть точной, она его терпеть не может. Но ненавидеть вроде бы и не за что. Он ведь не изгонял ее из Нордвегр — она сама решила поискать новую родину.
Здравый смысл твердил ей: «Ты приняла такое решение лишь для того, чтобы тебя не вынудили сделать то же самое чуть позже, но уже сломя голову, убегая от смерти». А из глубин памяти наплывало воспоминание, которое в свое время она утопила глубоко в душе и обещала не вызывать никогда.
Она встретила Эйрика у одного из лофтов, куда поднималась, чтоб забрать свой плащ, одолженный кому-то из гостей. Хильдрид сперва не заметила конунгова сына, как и раньше старалась не замечать, но он вдруг шагнул к ней и прижал к бревенчатой стене. От него горьковато пахло пивом и луком, но двигался он плавно, уверенно. Мужчина не был пьян настолько, чтоб не понимать, что делает.
Гуннарсдоттер подняла на него взгляд — не столько оскорбленный, сколько удивленный. Она уже три года как была замужем, а приставать к замужней женщине дело опасное и бесчестное. Сперва Хильдрид даже не поняла, что к ней пристают.
Эйрик больно схватил ее за предплечье, машинально она попыталась освободиться, но хватка стала лишь сильнее. Страха молодая женщина не испытывала, потому что в глубине души не верила, что с ней может произойти какая-нибудь беда. Она лишь сверкнула глазами и повторила попытку отнять свою руку.
— Ну-ну, — утробно засмеялся сын конунга. — Не дергайся. Ты ведь не из стеснительных — сама к отцу в постель залезла. Пойдем наверх, — он прошелся ладонью по ее груди, дочь Гуннара не успела помешать ему.
— Отпусти меня. Немедленно.
— Говоришь так, будто приказываешь. Но здесь очень скоро буду приказывать я.
— Думаю, если твой отец услышит подобные речи, они его не обрадуют.
Эйрик занес свободную руку, будто и в самом деле собирался ударить, но тут ослабла его хватка, и Хильдрид вырвала локоть, машинально сложила руки в блок, и стало понятно — ударить ее не так-то просто.
Затевать драку с женщиной в Хладире сын конунга не решился бы. И не потому, что боялся упрека батюшки за посягательство на его воспитанницу — он ничего не боялся, тем более снисходительного отца. За долгие годы Эйрик прочно усвоил — отец ничего ему не сделает, ни за что никогда не накажет. Но драка с представительницей слабого пола в глазах северян позорна, даже если мужчина легко справляется с дерзкой девицей. Конечно, никто не мешает хозяину лупить непокорную рабыню, но здесь немного другой случай. И дочь Гуннара вполне может оказать хоть какое-то, но сопротивление. Тогда Эйрик станет посмешищем, а вот этого он допускать не хотел. Он навалился на нее, прижал к бревнам.
— Брось ломаться, девочка. Тебе нравилось с моим отцом, но он постарел. Со мной тебе понравится больше.
— Ты мне противен, — сказала она тихо. — Если будешь так прижиматься, меня на тебя вырвет.
— Дура, — бросил сын конунга. — Ты — хорошая пара Бедварсону, болвану, который даже собственную жену не способен запереть дома и научить себя вести, как полагается женщине.
— Тебя никто не научил вести себя, как полагается мужчине. Отцу следовало бы тебя пороть.
Он схватил ее за горло, и глаза у Хильдрид округлились. Она поняла, что проиграла — никому и никогда нельзя позволять хватать себя за горло. Это смерть.
— Если б ты была моей женой, я вожжами научил бы тебя, как надо говорить с мужчинами.
— Да разве ты мужчина? — выдавила она; ладонь Эйрика прижимала ей гортань, но упрямство, которое было сродни внутреннему пожару, припекало ее с такой силой, что не хватило выдержки промолчать. Она еще и не то добавила бы, но тут сын конунга шевельнулся, и Гуннарсдоттер, почуяв слабину, резко ударила коленом. Пинок в пах получился слабым, потому что опытный воин успел слегка согнуться, но рука с ее горла соскользнула.
Молодая женщина выхватила из-за пояса кинжал. Теперь ей было страшно, по-настоящему страшно, но испуг не только отрезвил, заставив признаться себе, что она попала в опасное положение, но и привел ее в более или менее привычное состояние. Она помнила, как нужно вести себя в бою, привыкла к этому, и мысль об опасности скорее успокоила ее, чем взволновала.
Одного взгляда на ее побледневшее, но спокойное лицо хватило Эйрику, чтоб понять — она будет отбиваться от него, наплевав на свою слабость, его силу и гнев Харальда, который, конечно же, падет на голову убийцы наследника конунга. Мужчина не сомневался, что сумеет справиться с наглой девицей, пусть даже у нее в руке кинжал, с которым она умеет обращаться, но тогда все выльется в драку. Стоит ли она того, чтоб с ней драться? Ну, нет.
Он обидно расхохотался и сделал шаг назад. Зло и пренебрежительно бросил:
— Ты не будешь жить в Нордвегр, нигде, пока это будет в моей власти. Ты уберешься с глаз моих долой — или я тебя заставлю.
И ушел.
С тех пор если ей и приходилось общаться с Эйриком, то их разговоры стремительно и очень резко превращались в злую пикировку — даже не обмен колкостями, а нечто более серьезное. Кровавая Секира сперва делал вид, что не замечает воспитанницы своего отца, будто ее и вовсе не существует на свете, но Хильдрид с полнейшим равнодушием отвечала ему тем же. Такой пассивный путь выразить свое негодование, что на боевом корабле Харальда Прекрасноволосого ходит женщина, перестал удовлетворять Эйрика. И если ей случалось так или иначе обратить на себя его внимание, он бросал ей в лицо или вслед обидные слова, которые, впрочем, нельзя было назвать настоящим оскорблением.
Гуннарсдоттер волновалась в таких случаях лишь об одном — чтоб ни о чем не узнал муж. Он вполне мог вызвать Эйрика на поединок, а ничем хорошим подобный шаг закончиться не мог. Либо Эйрик убил бы Регнвальда, либо Регнвальд прикончил бы Кровавую Секиру, и Харальд, без сомнений, не простил бы ему этого. Но Бедварсон все равно вызвал бы сына конунга, потому что мужчина, который не обращает внимания, когда оскорбляют его жену — и вовсе не мужчина.
Хильдрид не простила Эйрику своего страха за мужа. И пусть Регнвальд уже много лет назад испустил дух — он погиб в бою, как и подобает скандинаву — злоба осталась.
Дочь Гуннара взяла полный рог пива, который протянул ей Альв, и незаметно сплеснула чуть-чуть на землю. На пирах в честь живых не принято было вспоминать мертвых. Но, раз подумав о муже, Хильдрид уже не могла отвлечься. Что ей, по большому-то счету, до Хакона? Юноша он, конечно, умный, и, наверное, будет неплохим конунгом. Но собственная жизнь или собственная память для любого человека куда важнее, чем чужая. Хильдрид мучило смутное ощущение, что Эйрик так или иначе виноват в гибели Регнвальда. Нет, она не считала, что Кровавая Секира каким-то образом способствовал гибели ее мужа — в человеческих ли это силах, ведь наследник конунга в то время находился далеко от места битвы — но, может быть, пожелал ему смерти. А слово или мысль уже сыграли свою роль.
Хильдрид и сама не понимала, откуда взялась эта абсурдная уверенность. Может, оттого, что и Регнвальда сын конунга недолюбливал? А кого он вообще любил?

Глава 4

После пира прошло всего пара дней, как в Хладир стали стягиваться отряды воинов. Приходили и поодиночке, и небольшими отрядами, ярлы и хевдинги приводили в Трандхейм свои корабли, оснащенные и набитые вооруженными викингами. Не только трандхеймцы спешили ответить на призыв нового конунга — приходили воины из Трендалега, из Согна, и даже один небольшой отряд из Рогаланда, а это далеко. Как объяснили рогаландцы, они случайно оказались по делам в Стиклестадире, там услышали про нового конунга и решили на него взглянуть. Да так и остались в отряде.
Хакон провел в Хладире меньше недели. К тому времени его войско выросло до трех тысяч человек, едва сумевших разместиться по двенадцати разномастным боевым кораблям, большим и малым.
— Это еще только начало, — сказал Сигурд, и юный правитель молча кивнул. — Будет больше. Пусть меня не зовут хладирским ярлом, если ты не наберешь огромную армию в полсотни кораблей, а может, и в целую сотню, за один месяц!
— Хватит и половины. Много ли воинов пойдет за Эйриком?
— Вот и узнаем это наверняка. Полагаю, вы окажетесь на равных, но за тобой стоит весь север. Трандхейму и Халогаланду старший сын Харальда Прекрасноволосого костью застрял в горле. Они его не признают, и помогать ему не станут. Да и Согн, судя по всему, станет на твою сторону.
— Что же ты посоветуешь мне дальше?
— Пусть все идет, как идет. Ты должен показаться бондам Нордвегр. Чем больше ты понравишься им, тем больше воинов пойдут под твою руку.
— Вряд ли здесь будет важно то, как выгляжу я, — рассмеялся Хакон. — Скорей уж сыграет свою роль то, как выглядит мое войско.
Сигурд расхохотался в ответ, признавая тем самым, что юный конунг прав.
Воспитанник Адальстейна, впрочем, и не собирался сидеть в Трандхейме, ожидая, чем закончится то, что он затеял. Его признал трандхеймский фьорд, но областей в Нордвегр немало, и в каждой есть свой тинг. На каждом тинге хорошо бы сказать то же самое, что он сказал бондам Трандхейма, тогда, глядишь, и в других фюльках его признают конунгом. И тогда дорога к власти станет совсем гладкой.
Если юноша и волновался, как его примут в других частях страны, где Сигурд, ярл трандхеймский, не так знаменит и уважаем, то не показывал и виду. Спокойно осматривал хозяйство, распоряжался, что и в каких количествах грузить на корабли и когда ждать его обратно. Его викинги спускали на воду корабли, приводили в порядок вооружение и доспехи. Большинство явились на службу к конунгу с тем, что досталось им еще от отца и деда. Впрочем, в Нордвегр и не было такой семьи, где не хранились бы вооружение и доспехи. Конечно, кольчуги были лишь у самых богатых, не все воины хирда — конунгова войска, которые служили правителю постоянно, а не являлись на зов раз-два в год — имели их, большинство обходилось кожаными бронями, когда укрепленными металлом, когда и нет. Также далеко не у всех были шлема.
Но викинги обходились. Натирая песком прадедовскую секиру или наконечник отцовского копья — здоровенной жердины, окованной металлом, каждый воин был уверен, что с войны он вернется богаче, чем уходит.
Хильдрид уселась на кормовую скамью и опробовала руль. Пока он еще не в воде, пока не управляет кораблем, следовало проверить, достаточно ли хорошо он смазан, свободно ли ходит, не перетерлась ли веревка, которая соединяет руль с планширом, привязан ли к нижнему концу правила канат, с помощью которого лопасть можно приподнять на мелководье… Да мало ли дел у кормчего перед выходом в море? Викинги ходили по палубе драккара туда-сюда, то спускались на берег, то снова лезли через фальшборт, и потому женщина не сразу заметила, что на палубе появилась Алов с большим узлом в руках. Обратила внимание лишь на то, что дочь не сунула узел под палубу, к припасам, а понесла к мачте.
— Алов! — окликнула мать.
Девушка оглянулась — гибкая, пугливая, как горная козочка, казалось, сперва она думала спрятаться, но потом все же подошла.
— Что ты здесь делаешь?
— Я… Я с вами.
— Что? — Хильдрид подняла бровь. Обычно ее взгляд действовал на дочь, как приказ, которому она не смела противоречить. Как правило, даже говорить ничего было не нужно — Алов все понимала сама. Порой женщина задумывалась, а если ли у Алов собственная воля, и способна ли она кому-нибудь сказать нет, а если есть, то почему же, в таком случае, слова и сдвинутые брови матери для нее — как чары змеи для кролика?
Но на этот раз привычная ситуация дала трещину.
— Я с вами, — повторила дочь. Совершенно спокойно повторила, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.
— Что с тобой? Ты лишилась ума?
— Мам…
— Что тебе делать на боевом корабле, да еще в походе?
— Мам, пожалуйста.
— Никаких «пожалуйста». Что это тебе в голову взбрело? Мне тебя еще в бою не хватало на моем корабле.
— Не будет никакого боя, — возразила Алов.
— Откуда ты знаешь? Забирай свои вещи и марш в Хладир. Без разговоров.
— Я хочу быть с тобой.
— А, может, не со мной? — не выдержала Хильдрид. — Может, с Хаконом?
Дочь пожала плечами. Либо она не испытывала почти никакого смущения, либо же искусно прятала свои чувства.
— Что у тебя с ним? — мать поджала губы, сверля девушку взглядом. Но на этот раз выражение ее лица почему-то не оказывало никакого воздействия, и в голову женщины закралось понимание — Алов вовсе не безвольна. Просто она предпочитает не спорить, если речь идет о вещах для нее не слишком важных. Но в других случаях покорная овечка может превратиться в дикую кобылицу, с которой не справятся и десятеро сильных мужчин. Она и в детстве была такой — вспомнила Гуннарсдоттер.
Девушка снова передернула плечами.
— Я его люблю, — ответила она.
Хильдрид долго молчала.
— Замечательно, — сказала женщина наконец. — Просто замечательно. Ну, а он тебя?
— Говорит, что любит.
— Так-так… У вас с ним было что-то?
Алов спокойно смотрела в глаза матери.
— Да. Было.
Мать опустила взгляд первой.
— Я очень рада, что ты способна сказать мне прямо и в глаза все, что угодно. Но не слишком ли опрометчиво ты поступила, взойдя на ложе человека, который пока и не думал просить твоей руки? И, полагаю, не подумает.
— Почему ты так считаешь?
— Он — будущий конунг.
— А что, конунги не женятся?
— Женятся, но на равных. И потом, он младше тебя на год.
— Ну, и что из того? Он сказал, что посватается ко мне, как только станет конунгом.
— Как только он станет конунгом, он сможет выбирать жену из десятков и сотен знатных семейств. Конунгу потребуются союзники. Он может пожелать заключить договор с конунгом Дании. Или Свитьота, если там появится конунг. И решит закрепить союз браком с конунговой дочерью. Ты об этом не подумала?
— Я согласна на роль младшей жены, — безмятежно ответила Алов.
— Хакон — христианин. Он может жениться только однажды — так велит ему его вера.
— Младших жен христиане называют любовницами или наложницами. Мне разве не все равно, как меня будут звать?
Хильдрид опустила голову.
— Я думаю, твой отец хотел бы, чтоб ты вышла замуж по закону. И — заметь — прежде, чем взойти на ложе мужчины. О себе я уж и не говорю.
— Мой отец, наверное, хотел бы, чтоб я была счастлива. Да и ты, мама, стала законной женой отца лишь после того, как понесла. Разве ты от этого меньше его любила?
Дочь Гуннара покачала головой.
— Нет, не меньше. Но, выйди я замуж по закону с самого начала, все было бы куда спокойнее.
— И не так интересно, да? — глаза Алов вспыхнули. То ли насмешкой, то ли интересом — ее не поймешь.
— Довольно. Забирай вещи и отправляйся в Хладир.
Несколько мгновений девушка молчала, разглядывая мать, которой под ее пристальным, изучающим взглядом стало не по себе, потом отвернулась.
— Если меня украдут из Хладира, ты будешь виновата, — бросила она через плечо.
— Не мели ерунды.
Хильдрид вздохнула с облегчением, когда Тормод помог Алов спуститься с борта и вынес ее на берег.
Почти всю ночь она проворочалась без сна, хотя прекрасно понимала, что надо взять себя в руки и подремать хоть немного. В походе нужны крепкие руки, ясный ум, а откуда они возьмутся, если она не поспит? Гуннарсдоттер закрывала глаза и пыталась сосредоточиться на мыслях о море и ветре, а то начинала считать шпангоуты или доски на бортах. Но неудержимо из глубин сознания наплывал образ дочери, говорящей ей о своей связи с Хаконом.
Она поняла, что не уснет, и резко села. Сигурд предлагал ей и эту ночь ночевать в лофте, но женщина отказалась и устроилась прямо на берегу, вместе со своими викингами. Жестковато, конечно, но не спится ей вовсе не поэтому. Она встала, подобрала с земли свой плащ, на котором лежала, и закуталась. Последнее время она сильно мерзла. Осторожно ступая, чтоб не отдавить кому-нибудь из спящих руку или волосы, женщина выбралась на берег и пошла туда, где дремал ее корабль.
В ночной полутьме, густой, как торфяная вода в медленной речке, ее драккар показался ей как две капли воды похожим на «Змея». Но «Змей» сейчас далеко, на нем ходит Орм. Хильдрид погладила просмоленный борт.
— Ты меня не подведешь, не так ли? — прошептала она, улыбаясь. Ей показалось, что теплое дерево ответило согласием.
— Куда ты, Хиль? — позвал Альв.
Она на миг обернулась.
— Тише, всех перебудишь. Решат, что Эйрик на подходе.
Альв хмыкнул.
— Ты что, и дальше собираешься ходить за мной по пятам? — спросила женщина.
— Не по пятам. Но ходить буду.
— Альв, неужели мне по берегу погулять нельзя?
Он подошел сзади и осторожно обнял ее. Прижал к себе. Он уже привык проделывать это медленно, как бы давая женщине возможность мягко высвободиться из его объятий и тем самым избежать размолвки. Реакцию Хильдрид никогда нельзя было предугадать.
На этот раз женщина не отстранилась. Но и не прижалась — рассматривая корабль, она делала вид, будто ничего не происходит. Он попытался повернуть ее к себе, но Гуннарсдоттер воспротивилась. Отступая, Альв лишь поцеловал ее в затылок. Взял за плечи, сжал. Хватка была не из слабых, но все равно воспринималась как ласка.
— Послушай, сколько лет тебе было, когда ты завел себе девушку? — вдруг спросила женщина. Она и сама не понимала, почему этот вопрос вырвался у нее.
Она ожидала, что он ответит грубо или насмешливо, но викинг, казалось, даже не удивился. Лишь помедлил немного.
— Четырнадцать. Она была рабыней.
— И что? — заинтересовалась Гуннарсдоттер. Обернулась и посмотрела на него так лукаво, что он решил — это такая игра. Попытался схватить ее в объятия, но женщина ускользнула. Альв не удивился — с Хильдрид никогда не знаешь, чего ожидать.
— Ничего. Встречались зиму, потом она забеременела от одного раба, и им позволили жить вместе.
— А со свободными?
— Было и со свободными. Когда мне было семнадцать, я встречался с дочерью одного бонда. Долго, полтора года… Почему ты спрашиваешь?
— Так… Скажи, а если бы она забеременела, что б ты делал?
Альв с недоумением пожал плечами.
— Тогда я об этом не думал. Или думал… Теперь не помню. Думаю, в этом случае наши отцы что-нибудь решили бы. Отказываться я не собирался, если ты об этом.
— Нет-нет, не об этом, конечно.
— Тогда что же? Что случилось? Ты все-таки собралась за меня замуж?
Хильдрид прыснула.
— С каких это пор женщина, собираясь замуж за мужчину, выясняет, сколько у него было девиц? Скорей уж, скольких врагов он убил. А еще вернее — сколько серебра в его сундуках.
— Тогда что?
Она пожала плечами и плотнее завернулась в плащ. Море близ берега окутывала полупрозрачная дымка предрассветного тумана, но тьма еще не рассеялась, и туман даже нельзя было рассмотреть, только почувствовать — влажный липкий воздух пробирал до костей. На берегу царила тишина, даже волны прибоя, казалось, решили ненадолго отдохнуть, и шуршали по песку тише, чем обычно. Или, может, это ей лишь казалось. Вокруг все спали, набираясь сил перед завтрашним походом. Только она да Альв, болваны, торчат на берегу.
— Ты знаешь, моя дочь завела шашни с Хаконом.
Викинг немного подождал продолжения, а когда понял, что ничего больше не услышит, дернул плечом и пробурчал:
— Так что? Дело молодое.
— Ха!..
— Что тебя беспокоит больше всего?
— А если будет ребенок?
— Ну, и? Думаешь, Хакон не признает отпрыска?
— Конечно, нет. Он же христианин.
— А у христиан что, нет чести?.. Перестань, Хиль, ему просто не позволят поступить бесчестно. Ему не наплевать на законы. О том, что, если уж такое случится, Алов родит именно от него, будут знать очень многие.
— Так-так, — женщина повернулась и схватила Альва за рубашку. — Ты об этом тоже знал. Так? Ты же знал, что они встречаются!
— Знал, конечно. На корабле ничего не спрячешь. На стоянке тем более.
— И мне не сказал?
— Я для чего тут нахожусь? Чтоб драться или чтоб девиц пасти?
— Ладно-ладно, не обижайся. Похоже, правду говорят, что мать обо всем узнает последней. Но ты меня убедил. Пусть делают, что хотят. В конце концов, дочка почти взрослая, — Хильдрид хихикнула.
Подобная шутливая манера беседы была им не свойственна — обычно их разговоры получались очень деловыми, а когда деловой разговор был неуместен, они в основном молчали. Конечно, Альв умел шутить, да и Хильдрид любила ввернуть что-нибудь эдакое, но они слишком давно, слишком хорошо друг друга знали, и понимали без слов.
Викинг заботливо посмотрел на Хильдрид.
— Ты бы все-таки вздремнула.
— Мне вредно много спать.
— Пойдем, я тебя уложу.
— Ага, и колыбельную споешь.
— Боюсь, я тогда перебужу весь лагерь. Но если хочешь…
— Ну, тогда они решат, что на Хладир напали финны и орут свои боевые кличи… Иди отдыхать. И я пойду тоже.
Она улеглась и долго ворочалась на камнях, которых, оказывается, слишком много на нордвегрской земле, в жухнущей траве…
Перекусив, отряд юного конунга Хакона выступил в поход. Царило безветрие, и мужчинам пришлось сесть на весла. Впрочем, никто не ожидал нападения, Эйрик, наверное, все еще в Вике, поэтому на весла можно было сесть налегке, без доспехов, без шлемов, на всякий случай положив оружие поблизости и укрепив щиты на планшире. Хильдрид чувствовала себя прекрасно, хотя проспала, может быть, всего пару часов. Впрочем, по фьорду Трандхейма она могла провести драккар даже с завязанными глазами. Руки сами вспоминали все необходимые движения, и «Лосось» скользил по волнам, как коньки по льду.
— Хей, Равнемерк, уж не хочешь ли ты обогнать корабль конунга? — зычно крикнул кто-то. На миг отвлекшись от волн и ветра, женщина покосилась в ту сторону. Ну конечно, Гутхорм.
— Вперед положено пускать лучших воинов, — звонко ответила она. — А конунг пусть держится сзади, где лучше видно. Он один — нас много.
— Уж не сама ли ты провозгласила себя лучшей?
— Тут уж само собой получается. Кто впереди, тот и лучший.
Хохот воинов отвечал каждой их фразе. Заинтересованные перепалкой викинги незаметно для самих себя сильнее налегли на весла. Драккары рванулись вперед, словно настоящие живые драконы, распустившие крылья по ветру.
— Эй, не спорь с Равнемерк, Гутхорм, — подзадорил кто-то, кого Гуннарсдоттер уже не узнала. — На кораблях ее никто не обгонит.
Путешествие получалось веселое. В Трандхейме Хакона встречали радушно, и, хоть даже самые богатые бонды не могли прокормить всю его армию, викинги не голодали. Хильдрид, как вождю своего небольшого отряда, фактически приходилось заботиться только о корабле, об остальном заботились гостеприимные хозяева — если не хватало мяса в одном хозяйстве, припасы приносили из других, да еще давали с собой. Всюду к войску Воспитанника Адальстейна присоединялись воины или мальчишки, желающие начать свою воинскую карьеру, но не имеющие пока ни оружия, ни доспехов, и умеющие ровно столько, сколько умеют парни в их возрасте.
Берген оказался так же гостеприимен. Всюду — и в Согне, и в Урнесе, и в Хердаланде — Хакон обзаводился новыми отрядами, некоторые херсиры[20] и даже ярлы, назначенные в свое время Эйриком, присоединялись к нему на своих кораблях, принося присягу верности. В Бергене был созван тинг, хотя привычное время для собрания уже прошло, и на этом тинге младшего отпрыска так же охотно, как и в Трандхейме, провозгласили конунгом. Вскоре число воинов Воспитанника Адальстейна выросло до пяти тысяч и тридцати кораблей — невиданное воинство. Правда, держать его долго Хакон не мог, понятно, что после битвы с Эйриком почти всех придется отпустить. Многие бонды оставили хозяйство, чтоб отстаивать в бою права нового конунга — настолько им поперек горла стал Кровавая Секира — разумеется, они желали вернуться к себе в поместья уж никак не позже Дистинга[21], а лучше бы и раньше.
Кроме того, кормить такое войско — это не шутки. Пять тысяч человек, как саранча, сметают все съестное на своем пути. Но зато какой враг устоит?
— Если так пойдет дальше, конунг, то ты выцедишь с Нордвегр всех мужчин, способных носить оружие, — пошутил Халльдор, ярл Хакона, пришедший с ним еще из Англии.
В ответ Воспитанник Адальстейна лишь плечами пожал.
— Тем лучше. Чем скорей все это завершится, тем лучше.
Но дело затягивалось. На упплендский тинг пришлось добираться посуху, и там вновь повторить свои обещания по поводу земель и законов. Хакона ждал все тот же результат — бонды с готовностью согласились признать его конунгом и тут же набрали ему небольшое войско в придачу. Правда, с припасами стало хуже, потому что наступала зима, а скармливать все запасы прожорливым молодцам никто не собирался. Викингам приходилось охотиться и острожить рыбу в озерах. В Хафсфьорде юный конунг узнал, что Эйрик уже не сидит в Вике, и где он — никто точно не знает. Из Вика его мягко попросили, когда выходки людей Кровавой Секиры наскучили большинству жителей области. Людей он там не набрал, и, говорят, отправился куда-то на север, в глубь страны, оставив корабли. Должно быть, до него дошли слухи не только о находчивом младшем брате, но и о том, как его принимают. Притом, что ни Эстфольд, ни Раумарике, ни даже Вестфольд — наследственная отчина его отца — не захотели помогать Эйрику.
Это никого не удивило, кроме него самого, потому что, став конунгом, наследник Прекрасноволосого разгулялся на славу. Он не выбирал специально, какую область особо одарить своим бесчинством, но так уж получалось, что больше всего доставалось тем фюлькам, где он бывал чаще всего, то есть югу полуострова. Мало ли что вытворял Эйрик от полноты чувств, от ощущения собственной безнаказанности. Там увез чью-то дочку, там позабавился с чьей-то женой, там кого-то секанул топором, потому что ему не понравилась физиономия или упрек… Он уже и не помнил всех своих «подвигов», но обиженные помнили все. За пять лет их набралось очень много.
— Где это видано — Эйрик не спешит разделать на ломти претендента на конунгов сан? — расхохотался Халльдор. — Неужто испугался?
— Ой, вряд ли, — равнодушно сказала Хильдрид, и на нее посмотрели с удивлением, потому что дочь Гуннара молчала даже на военных советах, а уж у костра за ужином в обществе ярлов и самого правителя — тем более. — Просто Эйрик еще не совсем дурак. А если сам не сообразит, что один корабль головорезов — немного меньше, чем тридцать, жена подскажет.
— Да уж, Гуннхильд — ведьма еще та.
— Гуннхильд — колдунья? — поинтересовался Гутхорм.
— Да кикимора она…
— Речь не о Гуннхильд, а о ее муже! — прервал Хакон. — Раз Эйрик не хочет биться, тем лучше. Зиму проведем в Рогаланде или Ядаре, потом двинемся в Вик. Если Кровавая Секира не будет ждать где-нибудь по дороге, все разузнаем там.
— По мне, так найти его поскорее и отобрать его хваленую секиру, — проворчал густобородый Вемунд, очень похожий на изваяние Тора в святилище, только не с молотом, а с топором. — Вместе с головой. Сколько воды он может намутить — только асы знают.
— Воду больше мутит Гуннхильд…
— Эйрик от нас не уйдет.
— Только делов за зиму наделает.
— Не станет же он разорять страну, которую считает своей.
— А чем он, по-твоему, тут пять лет занимался?
— Довольно! — юный конунг сдвинул брови. — Отправляемся в Ядар, там и зазимуем.
В Рогаланде Воспитанник Адальстейна отпустил часть бондов с обещанием собраться под руку конунга по первому требованию. После тинга в Уппленде, где несколько сотен молодых мужчин изъявили желание повоевать за Хакона, эта убыль показалась ему столь неощутимой, что он решил вновь призвать их лишь в том случае, если проиграет первый бой или потеряет много людей, но не добьет противника.
Младшему Харальдсону предстоял не первый в его жизни бой. Уже в тринадцать лет он сражался под началом приемного отца, а в четырнадцать оказался на поле боя лицом к лицу с выходцами из Области датского права, почти с соотечественниками. И ничего, дрался неплохо, уцелел, даже, считай, не был ранен (сломанное ударом топора в кольчугу ребро не в счет, мелкие царапины — тоже). Правда, тогда у него уже были прекрасные доспехи и меч, прозванный Жернорезом. Ходили слухи, что этот меч с первого удара рассекает жернов аж до самой ячеи. Хакон, получив его в подарок, не стал проверять, истинны ли эти слухи. Но меч действительно был прекрасен, выкован из коленчатого булата высшего качества кем-то из северных умельцев, закален так, что точить его пока не приходилось.
Но управлять целой армией юноше еще не доводилось, и он волновался, хоть и не показывал виду. Вечерами он просиживал над грудами шишек, которые представляли собой корабли, и палочками-воинами, которые Хакон переставлял, пытаясь представить себе, каким оно может быть — первое в его жизни серьезное сражение, где на него ложилась полная ответственность за все. Он расспрашивал ярлов одного за другим, беседовал с Сигурдом о тех битвах, в которых трандхеймский управитель принимал участие. Дошла очередь и до Хильдрид.
Женщина рассказала Воспитаннику Адальстейна о некоторых схватках, в которых за свою жизнь успела принять участие. Она вспоминала подробности, которые излагала ровным, нарочито спокойным тоном. Ей хотелось вселить в юношу уверенность. Еще больше ей хотелось спросить его, каковы же его намерения в отношении ее дочери, но решила, что сейчас неподходящий момент. Да и они, в конце концов, взрослые люди. Сами разберутся.
— Ты мне не рассказывала, почему так ненавидишь Эйрика, — напомнил ей Хакон. — Дело в кровной мести?
— Нет. Да и не сказать, чтоб я так уж ненавидела его. Причины, конечно, есть. Он меня оскорблял. Из-за него мне пришлось покинуть Нордвегр и Ферверк, поместье моего мужа. Наследство мое и сына. Это ли не повод?
— Это причина. — Воспитанник Адальстейна помолчал. — Расскажи мне, каков он.
— Эйрик? — Хильдрид надолго замолчала. — Он… Воин. Сильный воин. Не будь его отец конунгом, из Кровавой Секиры мог бы получиться херсир. Или ярл. Или один из тех «вольных ярлов», что прежде держали в страхе целые области. Его, может быть, даже ждала бы слава Рагнара Кожаные Штаны. Тот тоже был редкостным головорезом, если судить по рассказам.
— Второй Рагнар? Хм…
— Нет, пожалуй. Главный недостаток Эйрика в том, что он не умен.
— Ты хочешь сказать, что он глуп?
— Нет, этого я сказать не хочу. Он не умен, но зато очень сообразителен.
— Разве такое может быть?
— Запросто. Вот, смотри. Если б он был умен, то не вел бы себя в Нордвегр, как в покоренном Валланде. Он бы понял, что с бондами лучше не ссориться. Но у Кровавой Секиры хватает сообразительности не проигрывать битвы. Пока он ни одной битвы не проиграл. Правда, на его веку их было не так уж и много.
Хакон внимательно слушал.
— Но даже если, — добавила женщина, — у Эйрика где-то не хватит сообразительности, ему подскажут жена или сын. Я имею в виду Харальда Эйриксона. Этот, говорят, похож на деда не меньше, чем ты — на отца. Из него получился бы конунг.
— А Гуннхильд и в самом деле так опасна, как о ней говорят?
— Не думаю. Она опасна, как любая умная женщина, к советам которой иногда прислушивается муж. Но у любой умной женщины есть недостатки. Мне кажется, что рано или поздно Гуннхильд в грызне за власть сомнет всю свою семью и в результате останется ни с чем. Женщине полезнее быть мудрой.
— Опять момент, которого я не понимаю. Разве можно быть умным и не мудрым?
— Запросто. Меня-то ты, помнится, назвал «мудрой женщиной», а не «умной». Есть же тому причина… Завершая наш разговор о Гуннхильд, скажу, что многие считают ее колдуньей. Но до сих пор не было явлено никаких доказательств того, что это именно так. Думаю, рассказы о ее колдовстве — лишь сплетни. Ничего более.
— Ты меня успокоила, — улыбнулся Хакон. — Ты говоришь редко, но всегда в точку. Надеюсь, ты и впредь будешь рядом.
— Думаю, конунг, скоро у тебя появится много других мудрых советчиков.
— Мудрости никогда не бывает мало, вот что я скажу.
— Я не собираюсь уходить от тебя, конунг.
— Разумеется, как только я займусь мирными делами, Ферверк ты немедленно получишь обратно.
— Не я, а мой сын. Спасибо, конунг.
— Пока не за что.
В Ядаре, во Фреккефьорде Хакона приняли еще лучше, чем в Уппленде. Богатых бондов здесь было много, и они наперебой устраивали в честь юного конунга пиры, обильные и шумные. Каждый чествовал нового правителя, как мог, заверял в своей преданности, снаряжал в его армию сыновей, и присматривал бдительным оком — о чем бы попросить. Пока еще не получив всю власть в свои руки, Воспитанник Адальстейна весьма свободно распоряжался землями. Он уже усвоил, что ничего дороже земли, особенно отеческой земли, у бонда нет, и если пообещать ему вернуть отобранное наследие, преданность обеспечена. Впрочем, а в какой иной стране обстоит иначе? Пообещай крестьянину надел — и он за тебя кому угодно глотку перегрызет. Жить-то хочется всем.
А земля — это сама жизнь. Земля — это хлеб и молоко от твоих коров, это дом и двор, это богатство, которое копится в кладовых и хлевах. Земля — это ароматы свежескошенной травы и цветущего луга. Это родина.
Но зазимовать в Ядаре не получилось. До Хакона дошли слухи, что Эйрик снова появился в Вике. Юноша хотел поскорее закончить дело, тем более что всегда лучше разобраться с врагом, пока твое войско еще пылает энтузиазмом и готово идти за тобой. К весне у бондов появится множество дел, и им на какое-то время станет все равно, кто там считается конунгом.
От Ядара до Вика не меньше двух недель пути — это при благоприятной погоде, каковая осенью бывает уже довольно редко. Армаде Хакона потребовалось восемнадцать дней. Хильдрид, как всегда в походе, была очень молчалива, но на стоянках постоянно шутила, не отступала даже с конунгом пререкаться. Правда, лишь в шутку. Воспитанник Адальстейна улыбался в ответ, отшучивался, но мысли его бродили далеко. Душой он уже давно начал схватку.
В Вике Эйрика, конечно, не оказалось. Кровавая Секира все еще пытался набрать себе людей, и, поскольку по-прежнему нигде в Ранрике или Эстфольде не находил понимания, отправился в Хадоланд и Уппленд…
— Как бы не наделал дел, — проворчал густобородый Вемунд. — Может и всю область разорить.
— Не так это просто.
Хакон в ответ промолчал.
В Вике его встретили прекрасно. Он опасался отпора, может быть, даже стычки, но никто и не думал препятствовать. Более того, Воспитанника Адальстейна встретили не просто бонды и ярлы, прежде служившие Эйрику, но и крепкий воин с испещренным шрамами лицом, одетый довольно хорошо, с манерами знатного человека. Он держал за руки двух мальчишек — постарше и помладше. Он встретил юного конунга почтительно, представил ему обоих мальчиков племянниками, сыновьями его брата Олафа, и к глубокому изумлению Хакона и собеседник, и его опекаемые называли юного предводителя войска законным правителем всего Нордвегр.
Племянников звали Трюггви и Гудред. Оба они были ненамного моложе пятнадцатилетнего «дядюшки» — одному десять, другому двенадцать. Их опекун был одним из множества ярлов Харальда, которые не сумели сохранить власть после смерти Прекрасноволосого. Он был старше Хакона, в его глазах — просто старик, но разговаривал с ним очень почтительно, будто был его моложе. Впрочем, перед лицом этой странной ситуации юный конунг повел себя с честью. Он внимательно выслушал жалобы на Эйрика, пообещал своим племянникам защиту и покровительство. И, разумеется, награду за то, что признали его главенство — последнее, впрочем, лишь намеком. Он прекрасно понимал, что дело вовсе не в защите. Если бы у опекуна мальчишек возникло основание бояться за их жизнь, вряд ли они оставались бы в Вике, под самым боком у Эйрика.
Область Эстфольд распахнула Хакону объятия своего гостеприимства. За своевременный выбор в пользу юного конунга Трюггви и Гудред были вознаграждены — первый получил Вингульмерк и Ранрике, а второй — Вестфольд. Управлять всеми тремя областями до достижения мальчиками совершеннолетия предстояло их опекуну, старому ярлу Харальда. На что, впрочем, он и рассчитывал.

Глава 5

Зима прошла так, как обычно проходят зимы в чужих, но гостеприимных краях. Прежде Хильдрид никогда не жила в Вике, но ей здесь понравилось. В этой части огромного полуострова было теплее, чем в Трандхейме, земля охотнее одаривала людей урожаем — ненамного, но все же.
Ярлам Хакона, большинство из которых либо родились в Англии, либо за свою жизнь поскитались немало, и привыкли слышать вокруг чужую речь, было уютно в Вике, как дома. Люди здесь оказались гостеприимными, вежливыми, и, поскольку юный конунг не скупился на обещания, очень радушными. Хотя у некоторых вызывало сомнения — а станет ли правитель держать свои столь щедрые обещания?
Воспитанник Адальстейна нисколько не кривил душой, уверяя, что будет так, а не иначе. Он был еще слишком молод, чтоб научиться жалеть добро, особенно если оно не было накоплено им самим, и превыше богатства ценил успех. Но чтобы добиться успеха, нужно было завоевать симпатии своих потенциальных помощников. И для этого богатства годились как нельзя лучше.
Впрочем, у Воспитанника Адальстейна скоро появился шанс доказать, что он всерьез примеряет на себя обязанности правителя всей страны. Зимовка получилась не такой уж мирной. Да это, в общем-то, было закономерно. Если уж где-то в области появляется большое войско, то ему и предстоит разбираться с разбойниками, отрядами объявленных вне закона викингов, с «вольными ярлами», которых за пять лет правления Эйрика развелось немало. Юному конунгу даже в голову не пришло обрушиваться на каждого из преступников всей мощью своей армии. Пять тысяч воинов против сотни или двух? Смешно.
Кто-то из его далеких-далеких потомков, наверное, сказал бы «неспортивно».
Конунг просто разбил армию на десяток отрядов, ненадолго отдал их под командование каждому из своих ярлов, и вскоре Эстфольд, а заодно и Ранрике с Вестфольдом избавились от всех тех головорезов, которые донимали фюльки уже несколько лет.
Хильдрид получила в свое распоряжение целых три корабля — и обязанность выкурить викингов из поместья, которое с немалой претензией именовалось Равнереде, то есть «Воронье гнездо», и сидел там некий Скаги по прозвищу Дроворуб. Стояла поздняя осень, ветра с севера были пронизывающе-ледяными, они часто меняли направление — «капризничали», как говорил Гуннар. Но его дочь лишь поплотнее завернулась в плащ, усаживаясь на скамье кормчего. В глазах ее вспыхнул озорной огонек, и она велела поставить парус. Любая трудная задача вызывала у нее азарт.
Заметив блеск ее взгляда, Хольгер, вызвавшийся быть кормчим на втором корабле, крикнул:
— Хей, Равнемерк, только не надо головоломных прыжков через рифы, договорились? Я за тобой не угонюсь.
— Тем лучше, — ответила она. — Мы нападем на поместье первыми, завяжем бой. Враги решат, что нас мало, выскочат из поместья, и тут-то подоспеет второй корабль.
— Это что — твой план? — уточнил хмурый кормчий.
— Это шутка. Всем ты хорош, Двубородый, только шуток не понимаешь.
Двубородым Хольгера называли за то, что его подбородок был точно посередине рассечен давно зарубцевавшимся шрамом, и потому борода росла двумя половинами, густыми и пышными. Еще один шрам красовался на лбу, последний, самый маленький — на щеке, и все это «богатство» добавляло викингу мрачности. Он и в самом деле не понимал шуток, воспринимая всерьез абсолютно все, что ему говорили. Но по натуре был человеком добродушным, никогда не спешил ссориться с кем-то или отвечать на оскорбление. И, кстати, отлично управлялся с рулевым веслом любого корабля, хоть тяжелого, торгового, хоть легкого, хоть боевого, хоть рыбачьего. Он считал Хильдрид неплохим вождем, признавал, что она стоит того, чтоб за ней идти, но женщину именовал не иначе, как Равнемерк. Или Хильдиром.
— Каков есть, таков есть, — ответил он ей.
Торстейн предложил напасть на Воронье гнездо ночью. Окружить дом и подпалить, а там уж смотреть, что получится. Он знал Гуннарсдоттер много лет, ходил еще под началом Регнвальда, а после его смерти счел, что вдова Бедварсона достаточно удачлива и разумна, чтоб слушаться ее на боевом корабле. В противоположность Хольгеру Торстейн носил прозвище Веселый и вполне его оправдывал. Он любил хорошую шутку.
Впрочем, эти двое, несмотря на различия характеров, отлично ладили, считались друзьями, даже подумывали о побратимстве. Уже лет шесть подумывали, но пока ничего не решили.
Хильдрид предложение Торстейна отвергла. Ей вообще не нравилось подобное — палить поместья вместе с людьми. Во-первых, в пожаре гибло множество добра, а во-вторых, множество непричастных. Кроме того, хоть Гуннарсдоттер выросла не в крестьянской семье, а в воинской, она вполне представляла себе, сколько труда нужно, чтоб построить длинный дом и все хозяйственные постройки. У нее не поднималась рука обрекать все это на гибель в огне, если уж без этого можно обойтись.
— Ты больше думаешь о добыче, — упрекнул ее Торстейн.
— А тебе не стыдно кидаться на полторы сотни головорезов с тремя сотнями, да еще и с огнем?
— Чего мне стыдиться? Они — вне закона, их как бешеных псов уничтожать надо. Выжигать каленым железом.
— Равнемерк правильно говорит, и так справимся, — возразил еще кто-то. — Добыча никогда не бывает лишней. А если тебе твоя доля не нужна, Веселый, отдай ее мне.
— Ага, как же, — под общий хохот возмутился Торстейн. — Тебе палец в рот не клади.
До поместья добрались через несколько дней. Хильдрид не решилась ждать вблизи имения до утра, чтоб напасть на рассвете, когда особенно хочется спать, когда не выдерживают даже дозорные, и не рискнула ночью идти на корабле по незнакомому фарватеру. Ее чутье и знание моря с годами стали только глубже, но одновременно пришло понимание того, что в жизни бывает всякое. И лучше не рисковать, если есть такая возможность. Смирившись с тем, что внезапного нападения, скорее всего, не получится, она решила — пусть все идет, как идет.
Равнереде располагалось между двух невысоких скал, защищавших поместье от ветра и штормов. В широкой ложбине, достаточно высокой, чтоб ее не затопляли соленые морские волны. Должно быть, земля здесь была весьма плодородна. В полусвете сумрачного, ненастного дня, под легким дождиком, моросящим с неба, таким слабым, что он казался скорее туманом, деревья, теснящиеся на узких полосах скальных подножий, казались темно-серыми.
На пологом берегу не было ни одного корабля. Хильдрид нисколько не удивилась. Праздник Зимней Ночи уже миновал, в это время мало кто решался пускаться в путь. Да и была ли в том необходимость? Временем войны считалось лето, торговли — тоже. Зимой все прятались по своим теплым домам и подсчитывали прибыль, да готовились к следующему году. Должно быть, корабли местного «вольного ярла» уже давно в корабельном сарае. Вот и он, кстати, едва выглядывает — приземистое, но широкое строение, на крыше — черная от времени дранка. Чуть дальше был виден и длинный дом — солидное строение, окруженное сараюшками и лофтами. На севере Ранрике зима не так уж и сурова, даже в лютые холода вполне можно ночевать в неотапливаемых кладовых, особенно если одеяло взять потеплее.
Хильдрид махнула рукой. Еще утром она велела надеть доспехи и вооружиться, а теперь по ее жесту викинги натянули шлемы, подняли оружие, подхватили щиты. Ветер был переменчивый, и другой кормчий из осторожности мог бы посадить всех на весла. Но дочь Гуннара прекрасно понимала — всегда лучше, если воины вступают в бой отдохнувшими и полными сил. Она верила в себя. И «Лосось» повиновался ей с охотой, будто живое существо. Распустив парус, будто крылья, он летел по волнам, словно чайка, высматривающая рыбу. Кормчие оставшихся двух драккаров не решились подражать Хильдрид — рифов и подводных камней здесь было множество, это сразу заметно опытному глазу. А кораблем, который идет под парусом, куда труднее управлять, чем во время гребли, особенно если ветер меняется.
«Лосось» ткнулся носом в гальку, и с борта сразу посыпались викинги. Они прыгали в воду и выскакивали на берег в молчании, слышен был лишь звон металла о металл, скрежет выхватываемого из ножен оружия, хруст гальки под сапогами и скрип корабельного дерева. Катящаяся на врага молчаливая лавина, пожалуй, пугает даже больше, чем боевые вопли и грохот.
Впрочем, в имении Равнереде жили не робкие крестьяне (таких и вовсе-то не бывало в Скандинавии). Еще когда первый драккар был в воде, на берегу кто-то предостерегающе закричал. Когда же викинги Хильдрид выбрались из воды, со стороны поместья уже бежали первые вооруженные мужчины. В большинстве они похватали, что попало — топоры, часто не боевые, дубинки, копья — и ни на одном не было доспеха. Оно и понятно, чтоб натянуть пусть даже самую обычную кольчугу, пусть даже на первую попавшуюся куртку или рубашку (ткань после этого, само собой, придет в негодность, но под угрозой жизни о рубашке думать не станешь), нужно время. С кожаной броней еще больше возни — надо затянуть все многочисленные ремешки по бокам и на плечах.
Некоторые бежавшие, заметив, что нападающих много, и они прекрасно вооружены, тут же повернули и побежали обратно. Не в трусости, конечно, дело, просто решили прихватить оружие посолиднее, или раздобыть доспех и щит, но это зрелище подбодрило воинов конунга. Они бросились вперед с удвоенным пылом.
Дочь Гуннара выдернула меч, подхватила щит и спрыгнула с корабля. Волны захлестнули ее колени, обожгли холодом, но скоро женщина забыла об этом — на бегу становится тепло даже тому, кто вымок с ног до головы. Рядом с ней Альв гулко топтал землю сапогами. Прежде Хильдрид почти не принимала участие в схватках, потом, став старше и опытнее, решила, что хватит ей держаться за спинами. Тем более тогда, когда викинги назвали ее херсиром, это стало и вовсе неприлично. К тому же, за долгие годы женщина научилась неплохо владеть мечом.
Но рядом с ней все равно неизменно находился Альв. Очень редко ей случалось вступать в схватку с врагом в одиночку, потому что викинг, когда-то оберегавший ее по приказу Регнвальда, а теперь по собственному почину, уже не мыслил иного положения дел. Иногда он даже пенял ей — почему, мол, неосторожно влезла в бой, когда его рядом не было? Гуннарсдоттер лишь улыбалась в ответ. Она привыкла терпимо относиться к слабостям окружающих. Пусть Альву нравится заботиться о ней — в этом нет ничего плохого.
Равнереде, казалось, не предвещало никаких неожиданностей. Большой дом был один, хозяйственные постройки располагались кучно вокруг него, а дальше начинались обрабатываемые земли. Местные викинги, сообразив, что одним кораблем, набитым воинами, все не заканчивается — к берегу как раз пристал еще один драккар, а потом и третий — попытались закрыться в доме. Хильдрид это удивило — ничего не стоило подпалить постройку, и тогда все, кто спрятался внутри, сгорели бы заживо.
Впрочем, за дверь успели вскочить не все. Между строениями вовсю кипел бой, один из викингов — в овчинной куртке и круглой шапке — налетел даже на Хильдрид. Она отразила удар секиры умбоном[22] щита, но не успела даже отмахнуться в ответ — сбоку выскочил вездесущий Альв и ударил мечом. У чужака не было щита, не было и шлема. Клинок расколол его голову, засел в черепе. Злые глаза неудачливого викинга обратились на Альва, и смертельно раненый попытался ткнуть врага секирой. Жизни в его теле хватило ровно настолько, чтоб огреть противника по кольчуге — спутник Хильдрид даже не поморщился — но от удивления перед упрямством врага, никак не желающего умирать, Альв даже ухнул.
— Во дает…
А слева юноша — не старше Хакона — попытался отбиваться от троих викингов Гуннарсдоттер, но тяжелый топор быстро вылетел из его рук. Парень схватился за рассеченную руку, и женщина поняла, что он совсем еще неопытный — в такой ситуации думать о ранах и тем более хвататься за них некогда. Один из викингов размахнулся снести ему голову, но замешкался — враг выглядел сущим мальчишкой, казалось, угрозы-то от него никакой не может быть.
— Эй, не надо, — слабо сказал юноша, нянча руку. Хильдрид обернулась и посмотрела на него. — Я вам расскажу, что где есть в окрестностях. Тут еще имеются богатые поместья.
Викинг, уже размахнувшийся было прикончить незадачливого противника, опустил оружие. Покосился на Хильдрид.
— Эти поместья тоже принадлежат «вольным ярлам» вроде Скаги? — спросила она.
— Да нет. Обычным бондам. Но богатым.
— А ты кто?
— Я? — юноша дернул плечом. — Даг. Трел.
— Тогда зачем за топор взялся?
— Откуда я знал, кто вы такие?
— А кто бы ни был — тебе-то что? — проворчал Альв. — Болван. Погеройствовать захотелось? Что, погеройствовал?
— Альв, хватит, — оборвала Хильдрид. — Ты мне вот что скажи — почему местные ребята набились в дом и засели там, вместо того, чтоб наоборот, выскочить? Этот дом, что, не горит?
— Горит, конечно, — Даг усмехнулся. Сквозь грязь, покрывающую его лицо, стало заметно, как побледнели его щеки и лоб. — Понятно, почему набились. Там же ярдхус.
— Ах, ты! — гаркнул Альв. — Чтоб их…
— Где выход из ярдхуса — знаешь?
— Ну… Догадываюсь.
— Бери его, Торстейн, — сказала Гуннарсдоттер, заметив рядом Веселого. — Пусть покажет. Пол-отряда возьми с собой. Парень, если не соврал — будешь жить.
— Да я и сам…
— Хольгер, Сигурд, ломайте дверь, — Двубородый, услышав ее окрик, примерился высаживать дверь плечом. — Эй, стой! Вон, бревна лежат. Зачем плечи разбивать?
Когда двери наконец вылетели, дом оказался почти пуст. Вход в ярдхус был прикрыт, но любой скандинав мог догадаться, где его искать. Подобными подземными кладовыми и ходами были снабжены немногие поместья — все-таки, это слишком большая роскошь. Викинги расшвыряли скарб и мебель, отыскали обмазанный глиной деревянный щит, плотно прилегающий к земляному полу и почти на нем не заметный, открыли его. Начали прыгать вниз.
— Ты представляешь, что там сейчас начнется? — улыбаясь, спросила Хильдрид Альва. — Резня под землей.
— Наши их разделают, как кроликов.
— Ой, сомневаюсь. Думаешь, головорезами их называли за умение красиво соврать?
Альв фыркнул.
Гуннарсдоттер под землю не полезла. Она обошла дом, задумчиво скользя взглядом по сваленным кое-как пожиткам. Домище оказался огромный, под этой крышей, похоже, могли удобно устроиться все сто пятьдесят викингов, которые ходили под рукой Скаги. В середине пола были вырыты и выложены камнем три больших очага, а вот столы не были поставлены. Гуннарсдоттер разглядела у одной из стен составленные вместе козлы и деревянные щиты — похоже, столы ставились перед началом трапезы и разбирались потом. Так они не занимали лишнего места, когда были не нужны.
Выбравшись из дома, она прошлась и по лофтам. Ее сопровождали викинги, они и выволакивали из кладовых тех рабов и рабынь, которые прятались там от греха подальше. Сундуков по кладовым оказалось немало. Фыркнув, женщина махнула спутникам на добро.
— Собрать бы его куда-нибудь. Одной грудой.
— Соберем, — флегматично отозвался Хольгер. — Почему нет? Только ты, кажется, делишь шкуру неубитого медведя. Скаги еще не приволокли.
— Какая разница? Добро он бросил, оно уже не его. А что не его — то наше.
— Конунг говорил, кому он отдает это поместье?
— Кому-то отдает.
— Мог бы и тебе отдать, — сказал Торстейн.
— Зачем оно мне нужно? Я лучше поселюсь в Ферверке. Старость встречать, — улыбнулась она.
— Ну вот, а то бы тебе очень соответствовало это поместье. Крылу ворона самое место в гнезде.
Общий хохот ответил ему. Хильдрид и не думала обижаться, она тоже улыбнулась и махнула рукой, мол, не болтай ерунды.
— Правильно, — проворчал Альв. — Зачем Равнемерк эта дыра? Неуютно тут как-то…
Викинги Скаги не ожидали, что лаз в ярдхус будет найден так быстро, и никак не ожидали, что там, в лесу, их атакуют сразу с двух сторон. Схватка была короткой, хоть и яростной. Скаги не сдался. Не сдались и ближайшие его сподвижники. Кто-то из воинов, правда, предпочел жизнь, пусть даже и в плену — их не стали убивать, повязали. В конце концов, кого-то же должен конунг покарать при всем честном народе. С пленных стащили доспехи, обыскали и поволокли в поместье — показывать Хильдрид. Пока конунг далеко, его ярл все решает за него.
К тому времени дочь Гуннара уже успела снять шлем, убедившись, что больше никакой опасности закутки имения не представляют. К длинному дому согнали трелов: женщин и мужчин — и, глядя в их серые от усталости и опаски лица, женщина объяснила, что пока они будут жить здесь и работать, ухаживать за стадами и землями, а потом у поместья появится новый хозяин. Скорей всего, тот, кто владел поместьем раньше.
— Нашего бывшего хозяина убили, — хмуро сказал один из трелов — высокий, даже на вид очень сильный мужчина с клочковатой, кое-где подпаленной бородой. Одного лишь взгляда на его бороду Хильдрид хватило, чтоб понять — перед ней кузнец.
— У вашего бывшего хозяина, сдается мне, есть наследники, — равнодушно возразила она.
— Прямых — нет.
— Какие бы они ни были — прямые, кривые — права у них есть. Конунг провозгласил, что древний закон, по которому земля принадлежит потомкам того, кто первым расчистил ее и обработал, он будет защищать, как собственный.
— Знаю я его наследника, — не слушая, продолжал кузнец. — Муж его младшей сестры, Кленг Финнарсон.
— Чем он тебе плох? — бросил Альв. — Хозяин плохой?
— Хозяин-то он хороший. Да только не по нраву нам.
— С каких это пор трелы решают судьбу имения? — расхохотался викинг. Это предположение развеселило всех воинов Хильдрид, даже некоторые рабы заулыбались. И в самом деле, бредовое предположение — где это видано, чтоб невольники выбирали себе хозяина, а не наоборот?
— Бог бы с ним, с имением, — ответил кузнец и повернулся к Хильдрид. — Мне на имение наплевать и на его хозяина тоже. Возьми меня с собой, ярл. Я буду хорошо тебе служить.
— Ты не похож на искусного воина, — лениво ответила женщина. — Хотя, наверное, и силен. Или хочешь доказать мне, что я ошибаюсь.
— Хе… Даже при всей моей силе я вряд ли справлюсь с воином, пусть даже молодым. Если, конечно, не возьмемся врукопашную, — и растопырил ручищи, больше напоминающие огромные лопаты.
Викинги, которые в отличие от местных трелов прекрасно знали, с кем разговаривает кузнец, стали поглядывать на Альва. О его связи с предводительницей отряда знали все. Альв слегка побагровел.
— Я тебе дам рукопашную, — сказал он, пытаясь оттереть Хильдрид от трела. Дочь Гуннара, а за ней и все викинги, залились хохотом.
— Что, Альв, боишься, что кузнец поразит воображение Равнемерк? — крикнул Харальд, один из давних спутников сперва Регнвальда, а теперь и женщины-кормчего. К Бедварсону он присоединился еще двадцать пять лет назад, и был на четыре года моложе предводительницы отряда. Он и прежде любил пошутить, но с годами его шутки начали становиться все более и более пошлыми. Теперь Хильдрид не нашла ничего лучше, чем наступить ему на ногу всем своим весом. Харальд охнул и умолк.
— Я не дерусь врукопашную. Не люблю. Да и умение владеть мечом, наверное, не главное. Что еще ты умеешь? Ковать?
— Да. Ковать умею.
— И хорошо?
— Пока никто не жаловался.
Она рассмеялась. Кузнец смотрел на нее мрачно.
— Я вот что скажу, Равнемерк, — произнес он решительно. — Так ведь тебя называют, верно?
— Да, верно.
— Может, я и трел, но если меня освободить, от меня будет толку не меньше, чем от свободного. А может, и побольше, чем от иных прочих? — и зло покосился на Альва.
— Тебе надоело трудиться в кузне? Ты хочешь повоевать?
— Да уж…
Хильдрид пожала плечами.
— Мне всегда казалось, что трудиться — не менее почетно, чем сражаться. Может, и почетнее.
— Но ты-то сражаешься.
— Так уж повернулась жизнь. И потом — ты уверен, что хочешь ходить под началом у женщины?
Кузнец сощурился с подозрением.
— Это у какой-такой женщины?
— У меня.
— А ты что — женщина? — мужчина смерил ее взглядом.
Общий хохот обрушился на поместье «Гнездо ворона». Даже те, кто стоял далековато, смеялись все равно, а когда стоящие чуть ближе передали им суть беседы, смех зазвучал с новой силой.
— Увы, — перекрыв гогот и всхлипы веселящихся викингов своим довольно высоким и, вроде, мягким, но звучным голосом, сказала она. — Я женщина. Надеюсь, ты не станешь требовать, чтоб я это доказывала, и поверишь на слово.
— Так, а… Почему ж ты при мече, и отряд водишь? Или я не так понял? — кузнец оглядел окруживших его викингов. — Кто ярл?
— Не сомневайся, я, — заверила Хильдрид. — Ну, что скажешь теперь?
— Да пусть и у женщины под началом. Что я, лучше, чем они? — и трел обвел рукой конунговых воинов. Ответ все тот же — шумное веселье.
— Что-то вы увлеклись, — улыбнулась она, глядя на своих людей. — Вроде, и пива еще не выкатывали. Ну-ка, хватит. Кто будет следить за рабынями, достаточно ли угощения они наготовят?
В тот же вечер викинги спустились в ярдхус и вытащили оттуда целую груду сокровищ, накопленных Скаги и его людьми. Там было золото и серебро, привезенное из Валланда, Галицуланда, Лангбардаланда[23] и многих других стран, стеклянные и казенные тонкостенные сосуды, украшения и посуда, множество крестиков, как гладких, так и с цветными камушками, окладов от священных книг, даже дорогих тканей и других ценностей. Хильдрид приказала все это погрузить на корабли и сказала, что сперва добыча будет показана конунгу, а уж потом поделена, как полагается. Множество ценностей нашли и в лофтах поместья — их присоединили к прочему. Под тяжестью добычи корабли изрядно осели на воде, но путешествие предстояло короткое и сравнительно спокойное.
— Только не надо, в самом деле, пытаться показать, какой ты умелый кормчий, — сказал Хольгер. — И так все знают, что ты умеешь.
— Обещаю — я поберегу твои чувства.
Путешествие назад и в самом деле получилось спокойное.
Перед наступлением холодов боевые корабли, как всегда, вытащили на берег, привели в порядок и поставили в корабельные сараи Вика, в которых оставалось место. Тридцать драккаров и аск — не так уж мало. Поместья по берегам моря были такие же, как и в Трандхейме, в каждом имелся корабельный сарай, но, конечно, не рассчитанный на столько кораблей сразу. Вместе с кораблями по поместьям разобрали и воинов. Конунг Хакон с шестью десятками своих ярлов и викингов поселился в огромном поместье Трюггви и Гудреда, которым управлял их опекун, а армия рассеялась чуть ли не по всему Вику.
Правда, ее можно было собрать снова меньше, чем за неделю. Местные мальчишки бегали на лыжах и коньках с такой скоростью, что даже очень осторожный Воспитанник Адальстейна успокоился на этот счет.
Хильдрид, Альв и Хольгер поселились в поместье братьев Олафсонов, там же, где и юный конунг. Олафсонам же она преподнесла и бойкого кузнеца, который действительно оказался прекрасным мастером. Сказать по правде, женщина предпочла бы зазимовать рядом со своим кораблем и большей частью своих людей, но Хакон распорядился именно так. Он, казалось, не выделял женщину из своих ближайших сподвижников, редко заговаривал (она с ним не заговаривала и вовсе), но зато внимательно слушал все, что она говорила.
Советы она предпочитала давать наедине.
В такие минуты его особое отношение к Гуннарсдоттер становилось заметно. Он обращался с ней не столько как со своим верным ярлом, сколько как с опытной женщиной, может, даже матерью — свою он почти не помнил. Как это обычно бывает с юношами, готовыми вот-вот превратиться в мужчин, он демонстрировал свое уважение, но под плотным покровом этого почтения угадывалась решимость всегда и всюду поступать по своему разумению.
Обычно расспросы юного конунга незаметно переходили в какой-то коротенький рассказ. Хакон рассказывал о том, какая отличная охота в Британии, и как там приятно охотиться с соколами, и как быстроноги кони. Хильдрид узнала и кое-что об Адальстейне, и о том, почему у короля Британии нет детей. И даже о христианстве.
— Жаль, что ты не христианка, — как-то сказал ей Хакон. Это прозвучало уже не в первый раз, и дочь Гуннара решила ответить, хотя раньше пропускала подобные высказывания мимо ушей.
— Это имеет в твоих глазах такое большое значение?
— Конечно.
— Лишь потому, что ты — христианин? Но разве не важнее, чтоб человек был доблестным воином и достойным уважения… э-э… достойной уважения, если говорить обо мне.
— Ты знаешь, взгляды на жизнь христиан отличны от остальных. По-настоящему добродетелен может быть только человек, исповедующий истинную веру.
Хильдрид пожала плечами, не скрывая своего недоумения.
— Кто тебе это сказал?
— Мой бывший духовник.
— А он, что же, никогда не видел добродетельных нехристиан?
— Полагаю, что ему не попадались. Иначе б он так не сказал.
— Христианину не везло, вот и все. Сдается мне, его однажды ограбили викинги. И, может, даже побили.
Несмотря на то, что Воспитанник Адальстейна никогда не позволял себе шутить над тем, что считал слишком священным, то есть над христианской религией, он не удержался от смеха. А женщина тем временем продолжила:
— Как же ты собираешься править народом, если так считаешь? За свою жизнь я поняла вот что — человек, который стоит того, чтоб его уважать, останется достойным, во что бы он ни верил.
— Да. Но мой духовник говорил, что лишь истинная вера может воспитать в человеке те качества, которые смогут должным образом вести его по жизни.
— И так говорит человек, который с радостью называет себя чьим-то там рабом?
— Рабом Божьим.
— Какая разница, — Хильдрид фыркнула. — Это тот самый, который готовит на берегу палатку?
— Нет. Тогда у меня был другой духовник, — Хакон вдруг рассмеялся. — Ты не слишком-то любишь христиан.
— Мне нет дела до христиан.
— Рад, по крайней мере, что ты не испытываешь ненависти к христианам, как некоторые, — Хакон махнул рукой. — Иначе и мне не стала бы служить.
— Я служу конунгу, а не его вере… — женщина расхохоталась. — Хорош разговор между конунгом и его ярлом — о вере!
— Ну, так и что же? Все равно делать нечего.
И действительно, делать было совершенно нечего. Воины изнывали от безделья. Некоторые, самые молодые, еще и беспокоились — какой-то выйдет стычка с Эйриком, и что будет потом. Наверное, им было бы проще, если б бой случился осенью, и всю зиму выжившим юнцам пришлось бы проваляться на постели, не зная, увидят ли они весну, или прежде времени отправятся в Вальхаллу. Те, кто постарше, держались спокойнее, уж они-то знали, что никакой разницы между битвой раньше и битвой позже нет — одинаковое смертоубийство. Их больше занимала возможность добыть в бою богатство, но с Эйрика и его отряда особой выгоды ждать не приходилось.
К Йолю, к ночи Зимнего Солнцестояния, в Вик вернулись все отряды, отправленные «наводить порядок». Ценности привозил каждый драккар, вернувшийся с победой над очередным «вольным ярлом», но конунг не спешил делить сокровища — он объявил, что поделит ценности лишь тогда, когда под одну крышу соберутся все его воины. Никто из них не спорил, да и куда торопиться, если все собранное богатство давно уложено в огромную кладовую поместья братьев Олафсонов.
Так и было решено, что Йоль армия конунга справит вместе со своим вождем. Мороз был мягкий, и костры, на которых жарилось мясо, разложили у ворот поместья. Чуть дальше расставили палатки для тех, кто не поместился в дом, лофты, кладовые, на сеновал или в окрестных имениях. Хакон вместе с племянниками и ярлами, а также самыми ближайшими сподвижниками — теми воинами, которые пришли с ним в Нордвегр еще из Англии — устроился за столом в длинном доме, над огромными блюдами жареного мяса, сладкого, с медом, печева и большими бочонками зимнего эля.
Веселились на славу, как всегда. На этом пиру викинги чествовали богов, и конунг не мешал им славить Одина и Тора — лишь слегка морщился, но молчал. Когда внесли огромные пироги с рыбой и притащили живого лося — показать пирующим прежде, чем резать и затем печь мясо над угольями, на огромных вертелах, он вдруг вспомнил, как собирался повернуть веселье от языческих обрядов к делам государственным, и встал со своего кресла. В зале быстро замолчали даже те, кто уже успел хлебнуть и прежде времени развеселился.
— Все вы называете меня своим конунгом, — сказал Хакон звучно, и ему ответили согласным гулом. — Что ж, самое время тех, кто верно служит мне, кто заслужил высокое положение, назвать ярлами — самое время, я прав? — он с улыбкой взглянул на Сигурда трандхеймского.
Сидящий рядом Халль, опекун братьев Олафсонов, подал Воспитаннику Адальстейна огромный рог, окованный серебром. Никого не удивило, что именно на празднике Зимнего Солнцестояния конунг вдруг решил раздать своим людям высокий сан ярла. В такие ночи, как верили люди, боги смотрят на землю с небес, они все видят и слышат. Клятва, принесенная по такому случаю и в должное время охотнее доходит до их ушей, и там, в таинственной дали священного мира Асгарда, закрепляется печатью высшего суда. И отступить от нее уже нельзя.
Кроме того, пиры, как и тинги, были не только поводами повеселиться или почтить богов своей благодарностью, обратиться к ним с просьбами — это еще и многолюдные собрания, где клятву услышит больше людей, и большее их число потом сможет ее подтвердить.
Конунгу поднесли первый рог, полный до краев. Хакон покосился на Сигурда, и ярл поднял с лавки меч.
— Подойди, Вороново Крыло, — позвал Воспитанник Адальстейна.
Хильдрид не гналась за почетным местом, потому села за южным столом, ближе к выходу, вместе с Альбом, Торстейном и Хольгером.
Поэтому, чтоб подойти к конунгу, ей пришлось обойти стол, а затем и длинный продольный очаг, обложенный большими камнями. Пока она шла, в огромной зале царила полная тишина. Едва ли не единственная женщина в длинном доме, на празднике (никто из присутствующих здесь, в Вике, не привез с собой жен, а всех рабынь отослали, здесь не просто праздник, но еще и конунгов совет), она чувствовала себя мишенью множества глаз, и все лишь потому, что Хакон решил почтить ее первой. У Гутхорма, сидевшего за северным столом, ближе к конунгу, даже усы дрогнули от обиды. Он следил за всеми движениями Хильдрид с особенной пристальностью.
— Возьми, — сказал Хакон, протягивая Гуннарсдоттер рог с пивом. По традиции его положено было осушить до дна. Женщина едва заметно улыбнулась и выдохнула — пива здесь было много, и куда более крепкого, чем обычного. Одно слово — зимний напиток.
За тем, как дочь Гуннара осушает рог, мужчины следили с особенным любопытством, и когда она протянула его обратно, даже не покачнувшись — захлопали в ладони и одобрительно закричали. Хакон спокойно улыбнулся и протянул женщине меч.
— Возьми и будь мне верным воином, верным ярлом, как была и раньше. Пусть этот меч не подводит тебя в бою, как и твоя рука.
Женщина приняла меч и неторопливо вынула из ножен. Металл матово поблескивал в свете очага, он ловил и отбрасывал блики, но даже теперь легко было разглядеть, что клинок булатный. Конечно, причудливо изгибающиеся полосы на отглаженной и отшлифованной поверхности выделялись не так ярко, как на мече конунга, Жернорезе, но и это оружие было выше всяких похвал и, уж конечно, очень дорогое.
— Этот меч в моей руке будет служить тебе, конунг, пока я дышу, — сказала Хильдрид глухо, без особого душевного трепета, но раз уж полагалось говорить именно такие слова, то их она и произнесла.
Хакон кивнул ей и показал рукой на место поблизости от себя. Пришлось подчиниться — Хильдрид взглянула на Альва, пожала плечами и села.
Следующим был Гутхорм, а потом и все остальные.
Гуннарсдоттер никогда не была слишком прожорлива, и пиво предпочитала пить умеренно, потому вскоре блюда с угощениями и бочонки, откуда трелы и молодые воины наполняли для сидящих кубки, стали для нее не так интересны. Женщина поглядывала на огромные пироги с сельдью и поросят, запеченных целиком на вертеле, с равнодушием сытого человека, хотя эти угощения считались в Вике самыми лакомыми. Лишь лосятины — все-таки ритуальное блюдо — она попробовала.
А потом все потянулись во двор — плясать. Музыканты устраивались поближе к дверям, откуда туманными клубами вырывался теплый воздух и не давал окоченеть пальцам, которые сжимали инструменты. Кому-то из подвыпивших викингов даже и музыка-то была не нужна — когда она смолкала, они продолжали плясать, топоча, будто табун жеребцов. К Хильдрид подскочил Альв, потянул ее плясать, но она выдернула руку, помотала головой. Откуда-то появились и другие женщины — видно, наработавшимся рабыням, как только воины утолили голод и жажду и позволили им вздохнуть посвободнее, тоже захотелось повеселиться. Их, даже самых некрасивых и старых, разобрали мигом, и все равно на всех желающих потанцевать не хватило.
А потом рядом с Гуннарсдоттер вырос Гутхорм. Он уже изрядно набрался, но на ногах стоял твердо, смотрел ясно.
— Слушай, а давай-ка сразимся, — предложил он.
Женщина покосилась на него сумрачно.
— Прекрати, — отмахнулась она. — На праздниках не дерутся. Да и с чего бы тебе на меня злиться?
— Я не злюсь. Но должен же я понимать, почему ты оказалась первой среди ярлов конунга.
— Неужели ты думаешь, он отнесся ко мне с доверием только потому, что я дерусь хорошо? — фыркнула Хильдрид. — Успокойся, Гутхорм, я дерусь плохо. Но это к делу не относится.
— Ты думаешь, я потому предлагаю тебе поединок, кто хочу тебя посрамить? — возмутился викинг. — Мне просто интересно. Давай не на празднике. Давай позже.
— Ладно, ладно, — отмахнулась она.

Глава 6

На следующий же день, к вечеру, конунг приказал принести в длинный дом весы. Доля каждого была определена по традиции и заслугам — доли ярлов и конунга особо. В большинстве у весов вместе с конунгом сидели воины привычные, неоднократно видевшие груды сокровищ и потому почти чуждые алчности, но даже их охватило оживление. Разумеется, Воспитанник Адальстейна не сам взвешивал золото, и даже не его ярлы, они лишь сидели рядом и следили, чтоб все было, как положено. Хотя Хакон не был ни в одном из походов, ему полагалась доля, как вождю, и ее выделили ему в первую очередь.
Конунг довольно равнодушно улыбнулся, глядя на ценности, которые сложили перед ним, а потом нагнулся, аккуратно вынул из груды сокровищ большую чашу на высокой ножке с выпуклыми крестами и поднял перед глазами.
— Я хочу только вот этот предмет, остальное пусть получат воины.
Общий ликующий вопль был ему ответом. Викинги закричали, приветствуя своего конунга, но вовсе не потому, что так обрадовались лишнему золотнику — если долю конунга поделить на пять тысяч воинов, каждому должна была достаться сущая малость. Воины приветствовали равнодушие конунга к добыче и его щедрость — такой жест показался им чертой истинного вождя и настоящего мужчины.
После дележа почти все викинги вернулись в те поместья, где собирались зимовать, а Хильдрид и ее ближайшие воины — Альв, Торстейн, Хольгер и Харальд — остались в поместье братьев Олафсонов, рядом с конунгом, по его настоянию. Мающиеся от безделья викинги почти каждый день отправлялись на охоту или ставить сети — кто куда — и почти каждый день на столе оказывалось достаточно свежих рыбы и мяса. Хильдрид от нечего делать занялась своим снаряжением — починила в кузнице кольчугу, поправила вмятину на шлеме. С тех пор, как стала херсиром и тем более ярлом, она больше не решалась появляться в скемме, садиться за пряжу или ткацкий станок.
Она часто вспоминала о сыне, который где-то там, далеко на юге, может быть, воюет, может, и нет, и о дочери, оставшейся в Трандхейме. Всякий раз, когда дочь Гуннара смотрела на Хакона, она вспоминала Алов.
Через несколько дней, столкнувшись с ней во дворе, конунг протянул ей чашу, которую попросил себе в качестве своей доли добычи и, озабоченно нахмурившись, сказал:
— У меня к тебе просьба, Вороново Крыло. Ты согласишься отнести этот потир моему духовнику? Я забыл о том, что должен отдать ему эту вещь. А сейчас я слишком занят.
— Отнесу, почему же нет, — ответила удивленная Хильдрид. — Как ты назвал этот предмет?
— Потир.
Она пожала плечами и взяла чашу. Та оказалась тяжелой.
— Я готова помочь тебе, конунг, но ты уверен, что священник станет со мной говорить?
— Станет. Да и говорить тут, считай, не о чем, — и Хакон заспешил обратно в длинный дом. Он был без плаща и шапки, должно быть, и не собирался надолго покидать теплую залу.
Гуннарсдоттер пожала плечами и, сунув чашу под мышку, направилась к берегу.
Там, прилепившись к ограде, стояла палатка, поставленная для священника. Его никто не гнал из теплого дома, и он частенько ел за одним столом с викингами, но, как говорили, в своей палатке каждый вечер устраивал ритуалы поклонения своему богу — оттуда периодически потягивало чем-то сладковатым, доносилось негромкое дребезжащее пение. Туда очень часто заглядывали Хакон и Кетиль, еще один ярл конунга, пришедший с ним из Англии. Надо сказать, что второй посещал палатку реже, но зато куда назойливее, чем правитель Нордвегр, демонстрировал свое отличие от скандинавов-язычников.
Палатка была небольшая, серая, с костром, разложенным неподалеку от входа и с приоткрытым пологом. На огне стоял котелок со снегом, уже начавшим таять.
Хильдрид остановилась у входа, сперва не решаясь идти дальше. Постучала по шесту, чтоб привлечь внимание копошащегося внутри священника. Звук получился до неприличия глухим.
— Хей! — окликнула женщина.
Шебуршание смолкло. Подошел священник, приподнял полог и вопросительно посмотрел на Хильдрид.
Он был одет в рабочую рубаху и штаны, свое длинное священническое одеяние, видимо, скинул, чтоб не запачкать. Он, должно быть, прибирался в палатке, которая служила храмом — что-то мыл, что-то чистил и перебирал. Из-под полога на Гуннарсдоттер повеяло приятным, хотя и душноватым на ее вкус запахом. Она непроизвольно потянула носом и припомнила, что южане любят благовония и ублажают ими своих богов.
Но священник совсем не походил на изнеженного южанина. У него оказалась пышная русая борода, густой венчик волос вокруг выбритой тонзуры и плечи молотобойца. Глядя на его огромные, как котелки, ладони, Хильдрид вдруг припомнила колдуна, который лечил ее когда-то и предрек кому-то из ее потомков незаурядную судьбу — у него были такие же огромные ручищи. А этот священник мог бы стать хорошим воином, но почему-то отдал себя служению Богу.
— Здравствуй, — хрипло сказала она. Прокашлялась, но это не помогло. — Конунг просил передать тебе это, — и протянула ему чашу на высокой ножке с выпуклыми крестами.
— О, — священник с благоговением принял потир. — Благодарю тебя, воин.
Хильдрид вспомнила, что одета она по-мужски, что не оставила в вещах меч, да еще снова вместо шапки надела войлочный подшлемник, как привыкла. Она улыбнулась и стащила подшлемник, выпустив на волю свои густые локоны. Конечно, она до сих пор коротко стриглась, но вьющиеся волосы придавали лицу чисто женское выражение.
— О, — произнес священник. — Прости. Я спутал тебя с мужчиной.
— Ты не одинок в своих заблуждениях.
— Надеюсь, ты не обиделась.
— Нет, конечно, — дочь Гуннара выставила руку, придерживая полог. Священник вернулся в палатку и поставил потир на низкий столик. Похоже, он вовсе не возражал, чтоб язычница заглянула внутрь мира христианских святынь. Рассудив, что если будет нельзя, то ей об этом скажут, Хильдрид продолжала смотреть.
В шатре царил легкий беспорядок. Похоже, священник решил почистить песочком все священные предметы, какие у него были, поэтому на полу шатра лежал кусок толстой кожи с грудой мелкого песка и обрывок грубого сукна. На столике были расставлены чаши, блюда и какой-то сундучок затейливого вида. На подставке лежала огромная книга, закрытая, а над ней висело большое деревянное распятие. В угол была запихана туго скатанная постель — похоже, священник был аккуратистом.
— Послушай, давно хотела спросить кого-нибудь из вашей братии, — начала Хильдрид и замолчала. Потом, помедлив, добавила. — О вашем Боге.
— Спрашивай, конечно.
— Да вот… Все ваши проповедники твердят, будто ваш Бог — един. Один, в смысле. Как такое может быть, что он был один?
— Именно так и должно быть.
— Да как же он сможет справиться со всеми делами?
Священник развел руками. Он не рвался проповедовать, и это очень понравилось женщине. Ей не нравилась назойливость, а этот человек вел себя так, будто был совершенно уверен в своей правоте, но уважал и чужие воззрения. И говорил о своих лишь тогда, когда собеседнику было интересно.
— Бог всемогущ, — просто сказал он.
— Да как бы он ни был всемогущ! Представь, тут и войной надо заниматься, и землей, и морем, и сезонами… Всем!
— Как и конунг, который правит на своей земле, занимается всем разом.
— Но у конунга под началом не вся земля, а лишь ее часть. Конунгов много.
— Но и Бог немного посильнее конунга, — улыбнулся священник и добавил. — Если ты хочешь, зайди. Если это не противоречит вашим языческим законам.
— Ты так запросто произносишь это — языческие законы, — удивилась Хильдрид, входя. С любопытством огляделась — ничего особенного. Палатка как палатка, только маленькая. И разделена пологом на две части.
— Господь не карает за недомыслие, — туманно ответил священник. — И за ошибку… Как тебя зовут?
— Меня называют Равнемерк, — осторожно ответила женщина.
— Вороново Крыло? Я не очень силен в вашем языке.
— Ты из Англии?
— Я родился в Нортумбрии. Но жил в Области датского права. Был рукоположен, проповедовал. Потом перебрался под покровительство короля Адальстейна. Он — хороший христианин.
— А как мне тебя называть?
— Как угодно. Называют меня по-разному. Кто — Холен, кто — Эдвин, кто — отец Ассер.
— Мне легче Эадвин.
— Пусть так, — священник отставил потир и присел на край скамьи. — Так о чем ты на самом деле хотела спросить?
Хильдрид подняла глаза. Со стены на нее смотрел распятый. Вернее, сильно сказано, «смотрел». Глаза у него были затуманены, именно так, как бывает у человека, умирающего в муках. Глаза затуманены, но лицо строгое, сдержанное.
— Я хотела спросить — зачем вы все так изображаете своего Бога?
Эдвин долго молчал.
— Затем, чтоб всегда помнить.
— О чем?
— О том, что грех искупается лишь страданием. И даже вочеловечившись, наш Господь должен был претерпеть страдание, чтоб очиститься.
— Неужто каждый, кто захочет стать чистым, по вашей вере должен умереть? — удивилась Хильдрид. — Вы этому учите?
— Нет. И Спасителю мы должны быть благодарны за то, что грех теперь можно не смывать своей кровью и смертью, а искупить. Очиститься своим раскаянием. Потому что он на себя взял грех, который нельзя было искупить.
Гуннарсдоттер с уважением посмотрела на распятие.
— Он был настоящим вождем.
Священник слегка улыбнулся, но спорить не стал.
— Если ты хочешь знать больше, Равнемерк, приходи, я расскажу тебе. Отвечу на любые вопросы. Но в следующий раз.
— У меня остался только один вопрос. На земле ведь столько дел… У каждого человека — беды, каждый человек о чем-то молится. Как может один ваш Бог за всем уследить?
Священник вздохнул.
— Не может, конечно. Да и не хочет. Свои дела люди должны решать сами. Никто за них ничего делать не будет. В этом суть свободы воли.
«Это правильно», — подумала Хильдрид.
— Прости, Равнемерк, любознательная женщина, но скоро служба. Мне нужно многое успеть. Если ты придешь побеседовать со мной как-нибудь потом…
— Не буду тебе мешать, Эадвин, — она поднялась. — Спасибо за беседу.
— Не сердись, — улыбнулся он.
— Нисколько.
Выйдя из палатки, Хильдрид, сдвинув брови, посмотрела на небо. Странный у них Бог, у этих христиан. И странно, что ей самой вдруг пришла в голову блажь что-то узнать о нем. Разве у нее нет других дел, кроме как сидеть в палатке с бритоголовым южанином, спросила она себя. И тут же ответила — нет. Не придумать ей никаких дел до самого конца зимы, когда сойдет ледяная корка с берегов, и Хакон вновь отправится на поиски Эйрика Кровавой Секиры. А от безделья и не такое придумаешь, как болтовня со жрецом чужой религии. Кроме того, за время общения с христианскими проповедниками женщина успела усвоить, что многие из них могут оказаться отличными рассказчиками.
После праздника Зимнего Солнцестояния — Гуннарсдоттер была уверена — Гутхорм даже не вспомнит об их разговоре; она решила, будто он очень сильно напился в ту ночь. Но, как оказалось, он ничего не забыл. Просто однажды, чуть погодя после дневной трапезы, Гутхорм заглянул в тот закуток двора, где викинги упражнялись с оружием — самое милое дело помахать копьями и мечами, когда мороз не жалит, когда светло и весело — и подошел к женщине.
— Ну, так что, давай уж сразимся. Потешимся сами, и других повеселим.
Хильдрид посмотрела на него с недоумением.
— Это еще зачем?
— Зачем люди дерутся? — удивился викинг в ответ. — Чтоб драться.
— Да я не хочу.
— Вот так так! Но ты же согласилась!
— Когда это я соглашалась?
— На празднике, — Гутхорм покачал головой, усмехнулся. — Коротка девичья память, верно?
— Как это я соглашалась?
— Ты сказала «ладно».
Хильдрид покачала головой и фыркнула. Стянула с себя куртку.
— Вообще-то я имела в виду «позже поговорим», — сказала она. — Но раз ты меня понял неверно, что ж, давай, устроим поединок. На каком оружии?
— Что за глупый вопрос? Мы что, дети — деревяшками махать?
— Пусть будет железное.
Альв неодобрительно покачал головой.
— Не заводился б ты, Гутхорм, — проворчал он. — Вряд ли конунгу понравится раздор между его ярлами.
— Какой раздор? Я же не собираюсь убивать Равнемерк.
— Во-во. И я не собираюсь. Мир и согласие, — добавила женщина. — Альв, где моя кольчуга?
— Где ж ей быть? На месте, в лофте. Пусть Харальд сбегает.
Харальд не стал спорить — развернулся и ушел. Один из воинов Гутхорма поспешил к другому лофту — тому, который занимал его ярл.
— Хочешь драться в кольчуге? — подзадоривал викинг. — Видно, ты не так уж уверена в себе.
— А ты что предлагаешь? Драться в любимой богами наготе? — весело отпарировала Хильдрид. Ответом ей был хохот всей толпы (а воинов собиралось все больше и больше). — Не согласна. Во-первых, тут тебе не божий суд, во-вторых, холодно, а в-третьих, неприлично.
Оружие и справу принесли быстро. Со всех уголков поместья стягивались люди — всем было интересно посмотреть. Даже на крыше сарая появились две или три любопытные головы — это были, скорей всего, трелы братьев Олафсонов, но на них никто не обращал внимания. Не жалко, пусть смотрят. Альв помог Хильдрид натянуть кольчугу.
— Ну, и зачем тебе это надо? — спросил он недовольно.
— Я и сама не знаю, — задумчиво ответила женщина.
— Кому-то что-то хочешь доказать? Глупо, только с опасностью играешь — и все.
— Не волнуйся, заботливый ты мой, — тихонько рассмеялась Гуннарсдоттер. — Со мной ничего не случится.
— Хватит шутить. Меня и так уже называют Нянькой.
— Тебя это задевает?
— Не задевает вовсе. Мне все равно, как меня называют.
Хильдрид пожала плечами и вынула меч. Не тот, который ей подарил конунг, а прежний, к которому давно привыкла. Он был заметно легче, и когда-то откован самим Харальдом Прекрасноволосым. Завоевывая право называться конунгом всего Нордвегр, он не чуждался и других искусств, кроме воинского, и считался одним из лучших кузнецов Севера. Разумеется, он был на виду, его знали все, и, может, еще и поэтому провозгласили лучшим, но Гуннарсдоттер судила по оружию — оно было безупречно. Меч служил ей уже почти тридцать лет, и оснований жаловаться на него не возникало.
Альв подал ей щит — тоже облегченный по сравнению с обычным. Что ж тут поделать, все оружие и справа — может, лишь кроме ножа, у женщины-ярла было изготовлено по ней. Кольчугу плели по мерке, цельнокованый шлем отковали только с третьей попытки, даже умбон на щит, прежде чем позволить набить на деревянный круг, Гуннарсдоттер несколько раз держала на вытянутой руке, а потом просила облегчить — плечо уставало.
— Хей, позвеним мечами! — воскликнул Гутхорм.
— Давай, звени, — лениво бросила из-под шлема Хильдрид.
Ей было немного не по себе. За сорок четыре года своей жизни она никогда еще не сражалась в поединках, и если встречалась с врагом лицом к лицу, то лишь в бою, где схватка то сталкивает, то снова разлучает, вмешиваются соседи, и рядом обязательно кто-то есть. Тот же Альв. Конечно, поединок предстоял шуточный, но Гутхорм вполне может ранить ее случайно… Гуннарсдоттер фыркнула и выкинула всю эту ерунду из головы.
Они сошлись неторопливо, примериваясь друг к другу. Викинг немного поигрывал щитом — край деревянного круга помимо полосы толстой кожи был у него закреплен блестящими скрепами — должно быть, поставлены недавно. Они отражали бледный свет пасмурного дня — пунктирная полоса по краю черного круга. Первый удар нанес он, и Хильдрид поняла, что нельзя зевать. Противник был быстр. Она поставила щит и тут же ответила — не так, как обычно, не сверху вниз, а чуть сбоку. И тут же пожалела, что не левша. Если б можно было полоснуть слева, возможно, неожиданность сыграла бы свою роль. Но удар справа… О, Гутхорм, как почти все опытные викинги, прекрасно владел щитом. Казалось, ему и меч не нужен — экономными, точными и короткими движениями черного деревянного круга он отражал удары меча своей противницы, и с каждым разом женщине приходилось делать маленький шажок назад. Меч у дочери Гуннара, слишком легкий, не смог бы заставить левую руку викинга онеметь от удара, или, скажем, расколоть дерево, а тем более умбон. Зато его выпады очень сильны.
Женщина, впрочем, не зевала. Она ловко увернулась от очередного удара, и, будь противник менее подвижным, мигом оказалась бы у него за спиной. Обмен ударами отзывался в ее локтях, если бы не долгие годы у кормового весла, она быстро ослабела бы. Но руль, пусть даже его не приходилось особенно ворочать, сделал плечи женщины крепче, а ладони — Жестче. Опыт боев сделал ее спокойнее. В схватке она не видела ничего необычного, и действовала уверенно. Щит, прикрывавший ее левое плечо, с грохотом сталкивался с мечом. После очередного удара Хильдрид вдруг показалось, что деревянный круг у нее в руке очень хрупок. Если поединок затягивался, бывало, сражающиеся три-четыре раза меняли щиты, для этого и стояли рядом друзья — наблюдатели.
Женщина отпрянула от очередного удара наискось, нырнула в обратную сторону и взмахом меча по ногам отогнала противника от себя. Гутхорм отреагировал, отскочил — и налетел на Альва. Едва не упал, но выправился и снова кинулся на Хильдрид.
Она встретила его прямым ударом. Подвижная и гибкая, дочь Гуннара и не думала теряться. Ей не очень хотелось продолжать бой, но проигрывать не хотелось больше. Как в любой игре, азарт может и не захватить человека своей цепкой рукой, но желание оказаться на вершине первым так же неистребимо, как жажда жизни. Сперва Хильдрид попыталась вспомнить, чему ее когда-то учил отец, но, чуть не схлопотав мечом по шлему, перестала отвлекаться.
Она ловила меч Гутхорма умбоном и почти не атаковала.
— Эй, притомилась, Равнемерк? — спросил ее викинг.
— Не думай, что он вымотается, — крикнул Альв. — Хватит дурака валять! Атакуй!
Гуннарсдоттер попыталась ударить, но одновременно пришлось поднять щит, и удар вышел слабый. Гутхорм разгорячился, от него валил пар. Уже не однажды они оба описали круг по утоптанной, защищенной от ветра площадке за домом, но, хоть она предпочитала отступать, не так уж очевидно было, за кем же преимущество. Викинг чуть подустал, и уже не так часто наносил удары, да и щит уже больше не летал. Край щита Хильдрид треснул — разок не сумела поймать атаку на умбон, вот и результат — но она пока не пыталась его поменять.
А потом Хильдрид споткнулась и упала. То, что под ногу попался камень, прикрытый снегом — чистая случайность. Женщина опрокинулась на спину, и в тот же миг Альв рванулся вперед. Кто-то попытался его удержать, но куда там, пальцы сорвались с рукава. И тогда Харальд, не раздумывая, подставил Альву ногу. Верный телохранитель дочери Гуннара грохнулся на снег с таким шумом, будто это он был в доспехе, а не сражающиеся.
Гутхорм рубанул вниз машинально. Когда клинок уже падал, и изменить ничего было нельзя, он вспомнил, что идет шутливый поединок, а не бой насмерть, и в мгновение посерел. Но когда меч опустился вниз, Хильдрид там уже не было. Она откатилась в сторону, оставив на снегу щит и шлем, слетевший с головы вместе с подшлемником, и вскочила на ноги с такой резвостью, словно на нее и не была навьючена уйма железа. Торстейн, стоявший в трех шагах, с неожиданной ловкостью бросил ей другой, целый щит, и она умудрилась поймать его за скобу. Кивать с благодарностью было уже некогда.
Она тоже раскраснелась, короткие темные завитки разметались, а в глазах пылало по огоньку, жаркому, как настоящее пламя.
— Ох! — не выдержал Гутхорм. — Как ты хороша…
— Заткнись и бейся, — со злобой отозвалась женщина-ярл, но в животе ее вспыхнуло что-то жаркое.
Слышать слова противника ей было приятно.
Чтоб не дать себе отвлечься, она атаковала его, но почему-то Гутхорм, отразив удар, отпрыгнул, а не ударил в ответ.
— Пойдешь за меня? — громко спросил, почти крикнул он. Рот расплывался в улыбке.
Может быть, усталость, а может, вспышка осознания настоящей опасности сыграла роль, но Хильдрид стала драться по-другому. За долгие годы походной жизни она научилась… нет, не искусству боя, а правильному взгляду на него. Опыт ничто не может заменить, и теперь женщина предоставила опыту все решать за нее.
А Гутхорм, наоборот, отвлекся. Сперва от точного удара Гуннарсдоттер он ненадолго опустил щит чуть ниже, чем было нужно, а следующий удар принял на его край, поддержанный другой рукой — это получилось совершенно случайно. Не раздумывая, словно пловец, ринувшийся в морскую воду точно между двумя волнами, женщина ударила ногой, а потом и бедром, и удачно сшибла воина в снег. В последний момент, ни на миг не позже, чем надо, она вспомнила, что не должна стремиться к тому, чтоб убить, и остановила собственную руку.
Гутхорм, упав в снег, расхохотался.
— Тебя надо почистить снежком, — стоя над ним, сказала Хильдрид. Она слегка задыхалась, но не от того, что сбила дыхание, а лишь потому, что разгорячилась.
— Я буду рад, если ты и дальше будешь заботиться обо мне. Что скажешь?
— Ну, нет. Хотя, наверное, лестно получить брачное предложение в бою, — ответила она, веселясь.
Харальд помог Гутхорму подняться. Торстейн забрал у Гуннарсдоттер свой щит и уже пообещал сделать ей новый, со старым умбоном. А Альв, которого с тех пор, как он попытался вмешаться в схватку, все время кто-то придерживал, подошел к ней с угрюмым выражением лица. Он помог ей выбраться из кольчуги, свернул ее и убрал в кожаный кошель. Забрал у нее шлем.
— Если б ты была моей женой, я бы, наверное, запер тебя в доме, — сказал он мрачно.
— Может, еще и поэтому я никогда не буду твоей женой? — спокойно спросила она. Пожала плечами и отвернулась.
И увидела Хакона. Он стоял, прислонившись плечом к бревенчатой стене большого дома, и с улыбкой смотрел на нее. Рядом с ним с недовольным видом топтался Сигурд, трандхеймский ярл — похоже, он был недоволен, что приходится торчать на ветру, но конунг все стоял, и ярлу приходилось ждать тоже. Женщина откинула со лба волосы и, поколебавшись, подошла. Как всегда после хорошего напряжения было легко, будто после бани.
— Ты неплохо дерешься, — сказал Воспитанник Адальстейна.
— Ты хотел сказать — для женщины?
— Вовсе нет, — Хакон выставил ладонь. — Не ищи в моих словах того, чего там нет. Гутхорм — очень хороший воин. Я знаю, как он дерется… — конунг помедлил и рассмеялся. Похоже, не только у викингов, насладившихся зрелищем схватки двух ярлов, было прекрасное настроение. — Я вижу, мои викинги уже изнывают от безделья. Пора бы и в бой.
— Придется ждать до весеннего равноденствия.
— Вовсе нет, — конунг спокойно поглядывал то на Хильдрид, то на Сигурда. — Раньше. Через пару седьмиц после Дистинга.
— Ледяная корка с берегов еще не сойдет.
— Лед, который к тому времени останется на берегах, не будет нам помехой.
— Ты торопишься в битву? — тихонько спросила Хильдрид. — Чего-то опасаешься?
— Я лишь хочу поскорее расправиться с Эйриком и отпустить людей растить хлеб, — Хакон внимательно посмотрел на Сигурда, и тот согласно кивнул. — Если я все лето буду носиться по волнам за кораблями своего брата, что семьи моих воинов будут есть зимой?
Хильдрид заметила, что Хакон впервые назвал Эйрика братом. Она лишь кивнула.
— Мы пойдем в бой, когда ты позовешь нас, конунг, — сказала она, чтоб слышали другие.
Воспитанник Адальстейна благодарно улыбнулся ей.
А вечером Хильдрид и Альв остались в лофте одни. Каким-то образом вышло так, что остальные викинги не пришли к своим постелям сразу после ужина, и она осталась со своим постоянным спутником наедине. В лофте было холодно — ни очага, ни жаровни, ни даже нагретых камней — но они забрались под груду мехов, наваленных на полу, поверх расстеленных постелей, и им было тепло. А через некоторое время они и вовсе перестали замечать холод и то, как пар от их дыхания поднимается к потолочным балкам.
— Кажется, похолодало, — сказал Альв, гладя ее под мехами, когда первый жар объятий отступил. — Как думаешь?
— По-моему, наоборот, очень тепло, — она тихонько рассмеялась. Ее смех напоминал голосок юной девушки, тоненький и кокетливый. — Тебя что, надо согреть?
— Было бы прекрасно, — Альв снова потянулся к ней. — Обещай, что в этом походе, который назначен на весну, будешь держаться рядом.
— Ты сам всегда держишься рядом. О чем еще можно говорить?
— Я беспокоюсь за тебя, — серьезно сказал он. — Раньше и речи не было о том, чтоб ты лезла в бой, а теперь все чаще и чаще…
— Я — ярл, Альв. И оставим этот разговор.
Мужчина откинулся на спину и посмотрел вверх. Лицо у него было строгое и очень сосредоточенное, словно он увидел там, под самой крышей, сделанной из плотно увязанной соломы, что-то очень важное. Руку он закинул за голову, и Хильдрид, лежащая на боку, обратила внимание на его белую, как снег, кожу. Рядом с задубелым, красноватым, почти бурым лицом, напоминающим маску из старого дерева, рука казалась ненастоящей. Она фыркнула и ткнула Альва в плечо, в теплый и твердый бицепс. Тот поднял голову, посмотрел вопросительно.
— Нет, нет, ничего, — она отвернулась. — Я подумала о том, что чем скорее Хакон расправится с братом, тем скорее можно будет отправить гонца к Орму.
— Ты только об этом и думаешь. Странно, почему? Или есть что-то, чего я не знаю? Эйрик что-то сделал тебе?
— Да нет. Просто мы с Эйриком друг друга не любим. Очень не любим.
Альв громко почесал затылок и спрятал голую руку под меха.
— Ну, раз ты так жаждешь крови Эйрика, то и поручишь ее рано или поздно, — ответил он и зевнул. Снизу послышался хруст, а потом и скрип ступеней. Приподнявшись на локте, викинг гаркнул. — Эй, спустись-ка с лестницы. И подожди внизу.
— Я что же, на холоде должен торчать? — возмутились снизу. Харальд — узнала Гуннарсдоттер и подтянулась за своей рубашкой. Охнула, натянув ее на себя — лен остыл, пока валялся на полу, прямо на досках пола, и был холоден, будто лед.
— Немного поторчишь, ничего с тобой не будет, — ответил Альв, забираясь в штаны.
Ночью они с Хильдрид уснули под одним одеялом — так было теплее. Женщина задремала первой, а викинг, который не любил холода и плохо засыпал, если приходилось дышать морозным ветром, какое-то время грелся, уткнувшись носом в ее мягкое плечо, обтянутое толстой рубашкой. В темноте он не видел ее, но чувствовал, и за несколько лет, что длилась их связь, изучил, как ему казалось, до самой последней черточки. И вспоминая ее белую кожу и гибкую красивую шею, которая и теперь, когда ее обладательнице за сорок, казалась совсем юной, Альв вспоминал о том, как у них все только начиналось, и что сулило…
Она спустилась к воде, медленно разделась и, оставив одежду и пояс с ножом на гальке, медленно, но без колебаний, вошла в море.
Ледяные волны обожгли ее ноги, потом кожа онемела и перестала чувствовать холод. Вода из колкой, как иней, превратилась в ласковое ложе, которое с радостью приняло ее тело с бледной до неестественности кожей. Хильдрид плавала, как рыба. Морская волна держала ее, словно ладони матери. Она ныряла глубоко, хватала камни и раковины, выплывала из глубины и отпускала добычу, даже не подняв ее над водой. В ней дремала озорная девчонка, а любому малышу скоро стало бы скучно нырять просто так.
Наплававшись вволю, молодая женщина легла на волны лицом вверх и замерла, прикрыв глаза. Соленый ветер мигом высушил ее кожу — лицо, грудь — там, где не переплескивали волны. Ее качало плавно, как ребенка в люльке, поднимало и опускало, и она то закрывала глаза, то открывала и смотрела в серое, как лезвие клинка, небо. Облака плыли стремительно, будто птичья стая, и порой в переливах оттенков серого Хильдрид даже различала взмахи крыльев.
Она не заметила, что на берег вслед за ней спустился Альв. Он не спешил скрыться с глаз, чтоб не тревожить женщину своим присутствием, и купаться тоже, видно, не собирался. Викинг присел на валун возле ее вещей и стал ждать. Время от времени он поглядывал по сторонам с настороженным видом, словно ожидал, что из-за ближайшей скалы вот-вот покажется десяток разбойников, жаждущих кого-нибудь ограбить и убить.
Годы не прошли для Альва бесследно. Он уже не был молод, жизнь оставила на его лице свои метки — морщины, складки загрубевшей обветренной кожи и длинный шрам через лоб, рассекавший бровь. На левой щеке у него змеилась полоса еще одного шрама, почти сгладившегося, но она проложила борозду в рыжей бороде, потому была заметна. Эти шрамы делали его почти уродливым, но в глазах — ледяных серо-голубых, при взгляде в которые скандинавы вспоминали высокогорные снега, затянутые дымкой голубоватых облаков — жила юность.
Да и разве способны шрамы изуродовать мужчину? Они — его слава и память о бурных годах, хоть и болезненная память.
Хильдрид опустила ноги на подводные камни, затянутые склизким зеленым налетом, и, даже заметив Альва, ни на миг не заколебалась. Она равнодушно пошла к берегу. Вышла из воды, запустила пальцы в волосы и взъерошила, подставляя их ветру. Она стояла перед ним обнаженная, совсем как в день своего появления на свет, только давно не невинная. На ее теле, уже не таком свежем, как двадцать лет назад, впрочем, по-прежнему стройном, навеки остались следы от первой и второй беременности — бледные рубчики затяжек. Они ее не портили, и сама Хильдрид относилась к ним, как к драгоценной памяти о собственной жизни.
— Зачем ты здесь? — спросила она Альва.
— Я не доверяю британцам, — ответил он. — Их нрав — сперва сделают вид, что радушны, а потом — нож в спину.
— Нас принял их конунг. Он обещал.
— Мало ли. Британцы — не северяне. У них другая честь. Не мужская.
Она помедлила, встряхивая аккуратно свернутый кусок полотна — чтоб осушить тело и голову.
— Знаешь, что они говорят о нас? Жестокие убийцы, алчные звери, кровавые мучители…
— Мне нет дела до того, что они говорят о нас.
Альв смотрел на нее снизу вверх. Потом поднял с земли и протянул ее рубашку, вышитую красной ниткой по вороту и рукавам. Молодая женщина затягивала ремешок на штанах, поэтому руки не протянула. Он встал, шагнул к ней и оказался почти вплотную. И сам не заметил, как положил руку на ее прохладное плечо, покрытое каплями соленой влаги. Огрубевшие пальцы так же остро, как пламя, ощутили нежность округлого крепкого плеча.
Хильдрид спокойно смотрела на викинга. Взяла у него свою одежду, накинула и застегнула на поясе пряжку ремня с ножнами. Такая стройная, что казалась совсем юной. Образ жизни не позволил ей пополнеть после родов, и среди женщин, почти неизбежно расплывающихся к сорока годам, вдова Регнвальда казалась молодой. Холодный и соленый морской воздух словно законсервировал ее облик.
Уже смелее Альв провел рукой по ее спине, бедру — она, казалось, не возражала. Однозначно решив, что его жест принят, он, как привык с теми женщинами, которые у него были прежде, попытался с силой, чуть грубовато, привлечь ее к себе.
И получил сокрушительный удар в живот.
Только с ней он мог так отвлечься, чтоб позволить ударить себя, и только она, бравшая скоростью и ловкостью, могла успеть его ударить. Альв согнулся, с трудом перехватывая ртом воздух. Хильдрид натянула обувь, поправила застежки — и протянула викингу руку.
— Ну, вставай. Неужели настолько сильно?
Не слишком-то сильно для воина, привыкшего ко многому. Его скорее сразила неожиданность ее поступка. Альв заставил себя выпрямиться, качнул головой. Обдергивая рубаху, молодая женщина смотрела на него спокойно, словно ничего не произошло. Больше двадцати лет живя в окружении одних мужчин, она отучилась, если и умела когда-то, мыслить по-женски. Если есть повод для обиды, надо выяснять отношения, если вопрос исчерпан, о нем лучше забыть.
— Пойдем? — спросила она.
Викинг не ответил. Просто пошел за ней вверх по обрывистому склону.
Но вечером женщина сама пришла к нему и осталась до утра. Альв быстро узнал, что попытки хоть каким-то образом распространить на нее свою волю непременно натолкнутся на злое противодействие. Она не позволяла ничего себе приказывать, или распоряжаться собой. Если он пытался настаивать, как поступал когда-то давным-давно со своей ныне покойной женой, то все заканчивалось холодной размолвкой. Нет, она не ссорилась с ним — просто насмешливо улыбалась и прерывала разговор. Она всегда помнила о том, что ничем не зависит от него, от его воли или желаний. В конце концов, закончилось тем, что Альв почувствовал — это он от нее зависит, и никак не наоборот.
Вспоминая все, викинг признался — она не послушает его и сделает все по-своему. Остается лишь одно: если он хочет добиться ее безопасности, должен держаться рядом с ней, не отходя ни на шаг, и драться. Драться с тем, кто попытается причинить Хильдрид вред.

Глава 7

Как и на празднование Йоля, накануне Дистинга, который кельты называли Имболком, к поместью братьев Олафсонов собралось все войско, и оказалось, что теперь под рукой конунга больше пяти тысяч викингов. На этот раз, чтоб не объедать хозяев окрестных поместий, воины привезли с собой уйму припасов. Веселье растянулось на три дня, пиво пришлось везти даже из дальних поместий, на кораблях — слишком много мужчин, жаждущих промочить горло, собралось на одном месте.
Дистинг прошел весело. Пожалуй, лишь для Хильдрид эти празднования были тягостны. Она лакомилась мясом, селедкой и пивом, а думала о том, что надо бы пойти посмотреть корабль, может быть, перебрать такелаж, проверить и просушить паруса, просмолить борта. Прежде она любила праздники, но так было в то время, когда еще жил Регнвальд и не подрос Орм. Дети, само собой, праздники ждали с нетерпением, веселились от всей души и, глядя на них, женщина поневоле начинала радоваться тоже. Но Орм давно вырос, Дистинг он справлял далеко, в Англии, а Регнвальда не было на свете.
Осталась лишь Алов. Но она тоже далеко, в Трандхейме. Рядом друзья — Хольгер, Торстейн и Харальд, и из них троих лишь последний ведет себя, будто сущий мальчишка — затеял игру в мяч на льду ближайшего озерца, а потом и состязание в беге. На вытоптанной площадке перед поместьем один из молодых ярлов Хакона предложил побороться, и тут же вызвалось столько желающих, что не хватило места. Гутхорм предложил побороться и Хильдрид, и это предложение вызвало у окружающих взрыв гомерического хохота. Женщина еще не успела ничего ответить, как еще с десяток мужчин вызвались побороться именно с ней, причем с таким пылом, что у Альва на скулах заходили желваки.
— Ну, нет, — сказала Гуннарсдоттер. — Не пойдет. Чтоб меня еще в снегу валяли!..
— А если на тулупах? — находчиво предложил Гутхорм.
Хильдрид невольно покраснела.
— Договоришься у меня, — буркнул Альв, пытаясь отодвинуть женщину. — Может, хочешь со мной побороться?
— Ну, распетушились, — тихо сказала Гуннарсдоттер. — Хватит!
Но ее слова не возымели действия. Подзуживаемые окружающими, Альв и Гутхорм скинули меховую тяжелую одежду. Викинги, стоявшие рядом, свистели и весело кричали — любой человек не прочь посмотреть, как двое мужчин спорят из-за женщины. То, что спорят именно из-за женщины, не вызывало сомнений. Вздохнув, дочь Гуннара тоже осталась. Она и самой себе не признавалась, насколько ей приятно смотреть на этот полушутливый спор. Посмеиваясь, она с любопытством следила, как Альв с гулким ревом ринулся на своего противника, повалил на снег, и они принялись мутузить друг друга. Впрочем, было видно, что они не всерьез, и, хотя во время борьбы, как и во время учебных поединков случалось, что состязающиеся гибли, здесь никакой угрозы не чувствовалось. Хлопая себя по бедрам, викинги, наблюдавшие за схваткой, выкрикивали советы и остроты. Вскоре посыпались и шутливые намеки — как в адрес Хильдрид, ждущей, кто же победит, так и в адрес дерущихся.
— Хватит, поваляли друг друга! — крикнула Гуннарсдоттер, увидев, что Гутхорм прижал Альва к земле и вцепился ему в плечи. — Не надоело?
Альв, извернувшись, спихнул с себя противника и, навалившись, окунул его лицом в снег. А потом отпустил и поднялся, тяжело дыша.
— Эй, а награду победителю? — весело выкрикнул Харальд. — А, Равнемерк?
— Завидуешь, сопляк? — проворчал Альв, который был его старше лет на одиннадцать. Подобная фраза в адрес тридцатидевятилетнего матерого викинга звучала, как плоская шутка.
Харальд не обиделся. Он вообще не привык обижаться.
Все ожидали, что сразу после Дистинга, как и предполагал, конунг прикажет готовить корабли, но получилось иначе. Отряд вновь рассеялся по области и собрался вновь лишь после Весеннего Равноденствия.
— Хватит объедать гостеприимных соседей, — сказал, улыбаясь, юный конунг. — Пора бы и отправляться дальше.
Лед с берегов давно сошел, и на гальке недалеко от линии прибоя запахло дымком и смолой. Вскоре после праздника корабли были спущены на воду, и армада конунга отправилась на север, к Вестфольду, где скорее можно было узнать какие-нибудь новости об Эйрике. Хакон не торопился — каждый вечер он останавливался на берегу, каждый раз близ нового поместья. Эстфольд показался Хильдрид огромной областью — если следовать всем изгибам берега, как это делал Воспитанник Адальстейна, то не хватит двух недель, чтоб миновать ее. Впрочем, она допускала, что у конунга могут быть свои резоны. Да и зачем торопиться, в самом деле? Битва за власть над всей страной не минует ни одного из претендентов.
В Вестфольде Хакон задержался еще дольше. Он казался задумчивым, но больше молчал, а если и говорил, то вовсе не о своем настроении или планах. И когда он подошел к Хильдрид, во время каждой стоянки возившейся на своем драккаре то с петлями, крепящими рулевое весло, то с деревянными талрепами[24] и веревками, она сперва решила, что беседа и на этот раз пойдет о чем-нибудь второстепенном.
— Славная погода, верно? — спросил ее Воспитанник Адальстейна и, прищурившись, посмотрел на небо. Оно было ясное, бледно-голубое и ласковое. Хильдрид, удивленная, тоже подняла голову, втянула носом воздух. Слабый ветерок, аромат соли в ветре.
— Верно. Отличная погода для путешествия.
— Путешествие и в самом деле будет. Пока только в Скирингссаль. А оттуда, видимо, отправимся обратно в Трандхейм.
— В Трандхейм? — Хильдрид встревоженно нахмурилась. — Что-то случилось? Почему ты возвращаешься в Трандхейм?
— Дело в том, что я узнал, где Эйрик.
— Он в Трандхейме?
— Нет. В том-то и дело, — Хакон пожал плечами. — Эйрик покинул Ослофьорд две недели назад. Я узнал об этом, когда мы были в Эстфольде.
— Ты не будешь его преследовать?
— Нет, не буду, — Воспитанник Адальстейна внимательно смотрел на Гуннарсдоттер. — Не буду, потому что, судя по всему, он не хочет встречаться со мной в бою. И знаешь, почему? Мне сказали, что он не смог набрать себе войско. Против моих пяти тысяч воинов… уже больше, чем пять тысяч… Против моих пяти тысяч у него триста человек.
Хильдрид с интересом покосилась на морскую даль. Оттуда несся ветер, напоенный соленой влагой и запахом водорослей — самый сладостный аромат для викинга. Над головой парили чайки, белые, как комки снега, они то взлетали к облакам, то падали к самым волнам — ловили рыбу. Погода — мечта для того, кто пускается в путь. Достаточно лишь пошире растянуть парус драккара — и вперед, к далеким берегам.
— Меня нисколько не удивляет эта ситуация, — сказала она негромко. — Тебя признали тинги всех областей Нордвегр. Если Эйрик и мог бы набрать воинов, то лишь из числа молодежи свободных бондов. А какой бонд отпустит своего сына воевать за конунга, лишенного власти, за правителя, который обидел его или кого-то из друзей, родственников, соседей. Кровавая Секира сам виноват, — она помолчала. — Ты знаешь, куда он направляется?
— Потому и собираюсь остановиться в Скирингссале. Там я смогу все узнать. Я должен быть уверен, что Эйрик не появится в Нордвегр через пару месяцев — палить поместья и убивать бондов.
— Бонды тоже не беззащитны. Если Эйрик примется разорять страну, тинг соберет армию даже без твоего приказа.
— Пусть так. Но если у него будет пять тысяч воинов…
— Тогда подоспеешь ты, — Хильдрид затянула узел на веревочной петле и отпустила рулевое весло. Встала. — Я очень рада, что все так обернулось.
Хакон пожал плечами.
— Полагаю, что часть моих людей будет разочарована, — он улыбался, и Хильдрид поняла, что это шутка.
— Наименее разумная. Кроме того, уверена, поводов помахать мечом у них еще будет немало.
В Скирингссале известие о том, что могучий Эйрик Кровавая Секира, жестокий и умелый воин, сын и наследник Харальда Прекрасноволосого бежал из страны со всей своей семьей, стало известно всем воинам Воспитанника Адальстейна. Сперва известие восприняли с недоверчивым недоумением — подобного от Эйрика никто не ожидал — но когда стало ясно, что новость — абсолютная правда, когда об этом рассказали люди, заслуживающие уважения, в ответ зазвучал хохот. И в самом деле, вот так дело, Кровавая Секира просто сбежал. Сбежал от собственного брата, не решившись скрестить с ним мечи.
Конечно, никто не ждал от Эйрика самоубийственного поступка. Нападать тремястами, или даже пятьюстами воинами на пять тысяч — самоубийство, но и бегство выглядело некрасиво. Впрочем, у Эйрика не оставалось выхода. Нет ничего более жалкого, чем правитель, власть которого не признает никто из его подданных.
— Главное — не сделать такой же ошибки, — сказала Хакону Хильдрид.
Юный конунг дернул плечом, и на лице у него появилось выражение, которое она не раз видела у своего пятнадцатилетнего сына, которому пыталась давать советы.
— Я это понял еще год назад.
И путешествие полугодовой давности повторилось с точностью до наоборот. Как и осенью, корабли, обогнув мыс Мандале, останавливались почти у каждого поместья по пути, и воинов становилось все меньше и меньше, потому что они, покидая армию конунга, возвращались к себе домой. Хакон прощался с каждым из них, в поместьях задерживался ненадолго, потому что в страду ни времени, ни желания кого-то принимать в гостях у бондов нет. Он оглядывал их хозяйства оценивающими взглядами, и Хильдрид почувствовала, что в юном конунге пробуждается хозяин.
— В Англии поместья устроены по-другому. Наделы там меньше…
— Что ж… На севере живут большими семьями, иначе никак.
— Хорошие хозяйства. Богатые. Сразу видно.
Дочь Гуннара развела руками.
— Я думаю, за полгода ты успел убедиться, что бонды гостеприимны и щедры. Особенно с конунгом, который им по вкусу.
До Трандхейма Хакон, его ярлы и оставшиеся девять кораблей добрались только к празднику летнего солнцестояния. Берега, встречавшие Хильдрид, зеленели так богато и пышно, что Хильдрид показалось, будто она и не на родине, а вновь вернулась в Англию. Всюду, даже, как казалось, на совершенно бесплодных скалах, зацвели цветы, появились метелочки травы, заиграл изумрудной зеленью свежий мох. Среди скал гнездились птицы, и многие юноши, выбирая время между работой и сном, лезли на скалы. Они собирали яйца, но куда ценнее был пух, самый ценный и самый нежный, который охотно покупали купцы. Хильдрид вспомнила, как на скалы ловко лазал ее брат, Эгиль, и загрустила. Теперь он в Исландии, вместе со своей семьей — женой и единственным выжившим сыном. Он тоже в свое время не стал ждать, когда Эйрик примется выживать его из Нордвегр.
Среди валунов уже отцветали белые с желтыми сердцевинами цветы, каждая лужайка, каждый уголок леса радовал глаз своей красотой. Курган, в котором спал вечным сном Регнвальд, походил на веселый холм из тех, что британцы называют сидами, разве что был поменьше размерами. Хильдрид, сидя рядом с камнем, на котором было высечено «мужество, мудрость, хамингия», жалела только об одном — что не была здесь на зимний Йоль, когда полагалось поминать тех, кто ушел.
— Но ты же не сердишься на меня, верно? — улыбнулась она, глядя на жухнущий белый цветок, качающий головкой у нее перед лицом. — Ты же знаешь, что я тебя помню.
На празднование ночи летнего солнцестояния к Хладиру собрались жители многих окрестных поместий, и даже гости из соседних областей. Хакона чествовали, как конунга, его положение в глазах бондов уже стало незыблемым. Даже длинный дом Хладира не смог бы вместить всех гостей, и потому столы расставили во дворе поместья и даже за воротами. Как и полагалось, для конунга поставили высокое кресло, для Сигурда, хладирского ярла — сидение пониже, а ярлов рассадили по обе руки от правителя. Хильдрид сидела близко к конунгу, а рядом с ней, будто желая пошутить, Хакон посадил Гутхорма.
Альв, которому досталось место почти в самом конце почетного стола во дворе поместья, все косился на викинга, сидящего рядом с женщиной. Гутхорм, то ли желая подразнить соперника, то ли всерьез рассчитывая на успех, усиленно ухаживал за Гуннарсдоттер, подливал ей пива, подкладывал самые лучшие куски. Но он нисколько не походил на Регнвальда — ни жестами, ни манерой говорить — и Хильдрид лишь слегка забавляли его попытки добиться ее благосклонности. Этот викинг был ей совершенно неинтересен.
На праздник летнего солнцестояния разжигали костры, такие огромные, что огонь, казалось, лизал края облаков. В такие ночи хмельные мужчины и женщины плясали и веселились, и славили Фрейра. Густой и ласковый запах напоенной влагой земли кружил голову и будоражил кровь, напившись. Наевшись и наигравшись, обитатели поместья парочками исчезали в темноте, чтоб, вернувшись, с новыми силами наброситься на лакомства. Кто-то пошел купаться — вперемежку, мужчины и женщины. В такие ночи это было прилично.
Хильдрид заметила и Алов. Конечно, разве она могла остаться в стороне от веселья. Дочь встретила мать из похода очень сдержанно, а потом вдруг начала ластиться, ласкаться. Женщина видела, что дочь боится, как бы мать не попыталась отослать ее прочь и таким образом разлучить с конунгом. Но Гуннарсдоттер прекрасно понимала, что вставать между двумя молодыми людьми бессмысленно и даже опасно — смертельно ссориться с собственным ребенком она не хотела.
Дочь Гуннара, конечно, быстро заметила, какими глазами Алов поглядывает на Хакона, и как он смотрит на нее. Девушка танцевала у костра, кокетничала и строила глазки викингам, но по-настоящему жаркие взгляды она кидала только на конунга.
Впрочем, разгоряченные воины ничего не замечали. Разодетая Алов, маленькая и еще похорошевшая за этот год, и так-то была привлекательна, а теперь в их глазах превратилась в столь лакомый кусочек, что кое-кто забыл даже и о матери этой юной вертихвостки. Забыв, что Хильдрид держится поблизости, кто-то из них обхватил ее руками, прижал к себе и принялся целовать, не обращая внимания на ее попытки вырваться. Женщина шагнула было, чтоб вмешаться, но Хакон оказался быстрее. Он мигом оказался возле викинга и девушки, оторвал от нее мужчину и толкнул его прочь. А в следующее мгновение Алов оказалась в его объятиях, и ей явно было там очень уютно.
Гуннарсдоттер задержала шаг. Дочь, конечно, видела свою мать, но сделала вид, что не замечает. Конунг прижал ее к себе, а потом они оба принялись выбираться из толпы — в противоположную от Хильдрид сторону. Женщина посмотрела им вслед, а потом и сама отвернулась. Отчего-то щемило сердце. Что за тоска, отчего? Дочь счастлива. Пусть Хакон потом оставит ее — изменить ничего нельзя. Шишки подобного рода каждый должен набивать сам, так что слова матери до сознания девчонки просто не дойдут.
— Грустишь? — спросил Гутхорм, появляясь рядом. Помедлил — и попытался обнять ее.
Она отстранилась.
— Ты неизобретателен. Чтоб произвести впечатление на женщину, мало проиграть ей поединок. И потом, здесь полным-полно молоденьких. Не зевай.
— Мне больше нравятся ягодки твоих лет.
— Хм… От сорокачетырехлетней клюквы может быть изжога, — Хильдрид оттолкнула его, на этот раз жестче. — Иди.
— Но сегодня же праздник плодородия. Не гневи богов.
— Они меня простят.
Гутхорм понял, что ничего не получится, и оставил Хильдрид в покое. Не терять же зря время в праздничную ночь. Он улыбнулся ей на прощание, давая понять, что не обижается, но и не собирается бросать свои попытки, и исчез в толпе.
Вместо него рядом с Хильдрид тут же возник Альв.
— А я уж собрался бить его, — проворчал он.
— Прекрати, — раздраженно ответила женщина. — Вы бьетесь за меня, как два глухаря, а ведь ни за одного из вас я не пойду замуж!
— Что-то случилось? — викинг посмотрел на нее очень пристально. На миг Хильдрид показалось, что на нее смотрит Регнвальд. Она прикусила губу и уткнулась Альву лицом в плечо. — Что произошло?
— Да ничего. Ничего… Почему ты решил?
— У тебя взгляд такой. Что случилось?
— Ничего.
Альв незаметно вздохнул и потащил свою спутницу к костру — угощаться и ни о чем не думать. Заснула дочь Гуннара лишь под утро, в обнимку с Альвом, по которому нельзя было даже сказать, пьян ли он, или совершенно трезв, под тем же кустом, под которым ночь напролет шуршали Харальд и две девицы из соседнего имения. Впрочем, и под прочими кустами было так же тесно.
На следующий день, ближе к вечеру, перед ужином, Хакон появился в малстофе, куда через бодрствующих и не слишком помятых викингов пригласил своих ярлов. В длинной зале, отличающейся от трапезной лишь своими размерами, отсутствием столов и ниш по сторонам, куда можно доползти из-за стола и вздремнуть, собрались все те, кому конунг доверял больше всего. Расселись на двух широких скамьях, Хакон и Сигурд сидели в креслах друг напротив друга.
— Ну что ж, — сказал конунг. — Дело у нас только одно — Эйрик. Конечно, он бежал из Нордвегр, и это, казалось бы, решило все наши проблемы. Но я хочу услышать ваше мнение на этот счет.
То, что он бежал, ни о чем не говорит! — выкрикнул Гутхорм. — Он может вернуться. Надо его нагнать и убить. Чтоб уж наверняка.
— Ты предполагаешь гоняться за ним по всему миру? — ворчливо спросил Ари, самый старший из ярлов Хакона. — А воинов чем кормить? — он был очень практичным человеком.
— Уйма селений по берегам.
— Умно, ох, как умно! Войско постепенно тает в схватках с местными жителями, приближаясь к числу воинов у Эйрика. И все будет честно.
— Хватит! — не выдержав, оборвал разозленный Гутхорм.
Ари расхохотался в ответ, но острить прекратил.
— Гоняться не стоит, но и выяснить, куда он делся, нужно непременно, — веско заявил Сигурд. — Вот мое мнение.
— А что скажет Вороново Крыло? — спросил Хакон.
Хильдрид помедлила. Она пристально разглядывала браслеты на запястьях — подарки Регнвальда, которые редко снимала. На конунга ей не хотелось поднимать глаз.
— Вариантов не так много, — сказала она наконец. — По пальцам пересчитать. Что Эйрику делать в Исландии? Туда он не направится. Англия, Валланд. Галицуланд? Не думаю. Лангбардаланд, остров Сикилей[25], острова близ него? Миклагард? Он доберется до него не раньше, чем через полгода, а уж вернуться назад сможет тем более не раньше, чем через год. Значит, не о чем беспокоиться. Значит, искать Эйрика имеет смысл лишь в Англии или Валланде, — она еще помедлила. Все молча ждали продолжения. — Если решили искать, то надо делать это именно там.
— Пожалуй, что так, — согласился Сигурд. — Мое мнение — отправить двух-трех ярлов на пяти кораблях на юг — пусть найдут и разберутся, пока он нигде не укрепился.
— И в Англии, и в Валланде живет предостаточно бондов. Бондов, которым Кровавая Секира не успел нагадить, — сказала она, и все присутствующие засмеялись.
— Ты что имеешь в виду? — вскочил Гутхорм.
— То, что и там, и там отряд Эйрика может вырасти.
— И что с того?
— Да ровно ничего, — холодно ответила женщина. — Меня спросили — я ответила.
— Я согласен, — сказал Хакон. — И ни к чему, Сигурд, отправлять на юг большой отряд. Я не рвусь в бой с братом. Если он отступается от Нордвегр, тем лучше. Но я должен знать, где он и что затевает, — Воспитанник Адальстейна ненадолго задумался. — Я отправлю одного ярла на одном корабле в Англию, известить моего приемного отца, что я стал конунгом, и заодно узнать, где Эйрик. Вороново Крыло, я прошу тебя отправиться.
Хильдрид вскинула голову и уперлась в Хакона взглядом. Синева ее глаз постепенно наливалась злостью. «Как умно, — думала она. — Ты хочешь от меня избавиться, чтоб никто тебе не мешал? Не так ли?» Но промолчала. Чувствуя напряженность повисшего молчания, остальные молчали тоже, большая часть недоуменно, кто-то — выжидательно. Конунг смотрел на Гуннарсдоттер со спокойной уверенностью, и, хоть злорадства в его чертах не было, спокойное выражение его лица показалось ей оскорбительным.
Но она сидела на месте, не уходила. И ничего не отвечала. Подождав ответа, Хакон спросил ее прямо:
— Ты сделаешь?
— Да, конунг, — ответила она бесстрастно.
Он кивнул и поднялся.
— В таком случае вопрос решен, — и жестом дал понять, что беседа окончена.
Хильдрид поднялась с места первой, первой шагнула к двери, но ей вслед полетел голос конунга:
— Вороново Крыло, прошу, останься. Я хочу кое-что оговорить.
Сдерживая себя, женщина остановилась, медленно повернулась. Мимо нее прошли ярлы, потом и Сигурд. Хакон подошел последним. Он был одет в ту же праздничную одежду, что и накануне, только немного помятую, с пятнами. Она стояла к нему боком, избегая глядеть в лицо. Пусть мужчина может порой повести себя легкомысленно — женщина всегда обязана прежде подумать, а потом уже принимать решение. Эта мысль — весьма спорная, мысль из тех, с которыми, будь она в спокойном, рассудительном настроении, не согласилась бы, а лишь рассмеялась — принесла Гуннарсдоттер некоторое успокоение.
Хакон жестом показал ей на двор.
— Выйдем, — предложил он.
Она не спорила.
Воспитанник Адальстейна направился к воротам, миновал их и зашагал к берегу — в стороне от тропы, ведущей к пляжу, где ждали корабли, к уступам скал и валунам, между которыми притулились маленькие сосенки. Оттуда разворачивался прекрасный вид на хладирскую бухту, одну из множества в трандхеймском фьорде. День, такой же сумрачный, как викинг, перепивший накануне крепкого пива, вот-вот собирался разразиться дождем, и Хильдрид куталась в плащ. Она взглядом нашла на берегу свой драккар. Если все получится, как надо, уже через месяц он будет отдыхать на английском берегу.
— Я хотел поговорить с тобой, — начал Хакон. Нагнулся, сорвал травинку, и она завертелась у него в пальцах с необычайной скоростью. Женщина-ярл мельком взглянула на него — лицо замкнутое, сосредоточенное, и ощущение неуверенности, которое окружает его облаком.
— Я слушаю, конунг, — сказала она очень холодно.
— Хочу спросить тебя — у кого я должен просить руки твоей дочери — у тебя или у твоего сына?
Гуннарсдоттер подняла бровь. Она ждала чего угодно, только не этого, и лишь потому, что уже твердо решила для себя — Хакон не пожелает жениться на Алов. Ни за что. А теперь изумилась. Повернувшись, она откровенно рассматривала его, будто никогда раньше не видела, и не говорила ни слова. Воспитанник Адальстейна ее не торопил. Он терпеливо ждал, вертя в пальцах травинку, а улыбка в его глазах ей, наверное, просто показалась.
— Наверное, и у меня, и у Орма, — сдержанно ответила Хильдрид.
— Полагаю, куда важнее добиться твоего согласия.
— Я — всего лишь женщина. Старший мужчина в семье — мой сын.
— Ты воин и ярл. Не думаю, что твой сын станет решать что-то за тебя. Или за твою дочь в обход твоего мнения, — Хакон развел руками. — Готов поспорить, что, задай я ему этот вопрос, он назвал бы тебя. И потом, его здесь нет.
— И ты выбираешь того, кто ближе.
— Да, — конунг выронил травинку из пальцев и покачался на пятках. — Потому и прошу руки твоей дочери именно у тебя.
— И именно сейчас?
— И именно сейчас, — он подождал, но ответа не дождался. — Что скажешь?
Хильдрид пожала плечами. Она стянула с плеч плащ, кинула его на валун и уселась; конунг остался стоять. С моря налетел ветер и взъерошил ее темные волосы, поманил в путь. Аромат соли и водорослей всегда действовал на Гуннарсдоттер лучше, чем самое крепкое пиво. Может, это потому, что она родилась на борту драккара. Глядя на морскую гладь, которая казалась серой, намного темнее, чем клубами наползающие с запада облака, женщина думала о том, что время бежит слишком быстро. Прежде, в юности, ей казалось, что годы едва ползут. А сейчас… Вот, миновал год, и ей уже не сорок три, а сорок четыре года, а что произошло за это время? Она и не заметила изменений…
Она молчала, а Хакон ее не переспрашивал.
— Я даже не знаю, что ответить, — сказала женщина-ярл. — Не слишком ли ты молод, чтоб жениться?
— Я не считаю так.
— Этот брак мне не кажется слишком завидным, скажу честно.
Конунг развел руками.
— Я кажусь тебе не слишком достойным мужем для твоей дочери?
— Ты вполне достойный молодой мужчина. Но уж слишком молодой. Это во-первых. А во-вторых — я не хотела бы, чтоб моя дочь стала женой конунга. Я не хочу, чтоб она была лишь одной из многих. Или чтоб с ней развелись, как только на горизонте появится девица более красивая и более знатная — дочь конунга Дании или Свитьота, скажем.
Воспитанник Адальстейна слушал невозмутимо, с легкой улыбкой.
— Я — христианин, — ответил он. — Мы можем жениться только на одной женщине, и не расторгаем брак. Таковы наши законы.
Хильдрид пожала плечами.
— Я не знаю законов христианской веры. Законы Нордвегр говорят иное. Я знаю одно — любовь может пройти, и конунг вспомнит о том, что на земле существуют и другие женщины, кроме его жены.
— Ты знаешь о том, что любовь проходит? — улыбнулся Хакон. Он смотрел на собеседницу очень внимательно, так внимательно, что и не слишком сообразительный человек понял бы — вопрос этот значит нечто большее, чем просто прозвучавшие слова.
И Гуннарсдоттер, конечно, поняла, на что намекает конунг.
— Мы с мужем прожили двадцать лет, — сказала она. — Но он не был правителем.
— Разве, будь он правителем, ваша жизнь была бы иной?
— Возможно.
— Я прошу у тебя руки Алов не для того, чтоб потом оставить ее. Я все обдумал.
Хильдрид покачала головой. Потом рассмеялась.
— Что ж, полагаю, мнение дочери мне спрашивать не надо. Верно же?
— Ее я уже спросил. Она согласна.
— Разумеется. Кто бы сомневался, — проворчала женщина. — Я вот что хочу узнать — у вас есть причина торопиться? Алов непраздна?
— Она мне ничего не говорила. Я не думаю, что это так.
Она фыркнула.
— Ладно. Пусть будет так. Пусть выходит, раз хочет.
— Тогда я должен узнать, какова будет сумма выкупа за девушку.
— Ха… Ты готов платить вингу? Но это же языческая традиция.
— Должен же я уважать заблуждения людей, которыми собираюсь править, — усмехнулся Хакон. Хильдрид вспомнила их разговор и рассмеялась. — И заблуждения матери моей будущей жены. Какой выкуп ты хочешь?
— Пусть конунг сам решит, какого выкупа достойна его будущая жена.
— Ага, это способ выманить у жениха побольше, я прав? — пошутил он.
— А то как же. И, как я понимаю, ты хочешь, чтоб из Англии я привезла согласие Орма.
— Я достаточно уважаю тебя, чтоб ограничиться твоим согласием. И тебе же выплачу все серебро. Алов — твоя дочь, и только ты можешь ею распоряжаться.
— Сдается мне, прежде тебя не беспокоило, кто там может распоряжаться ею, ты все решал сам.
— Я готов исправить свое упущение.
Хильдрид поднялась с валуна и накинула на плечи плащ. Теперь она улыбалась.
— Но ведь Алов не христианка. Как и я. Это тебя не останавливает?
— Нет. Она согласна принять христианство. Мой духовник послезавтра осуществит таинство крещения.
Улыбка сбежала с лица Гуннарсдоттер. Она отозвалась не сразу.
— Дочка так легко отказалась от веры своих предков, — Хакон ничего ей не ответил. — Что ж. Закон жизни. Она очень любит тебя, я это вижу. Предчувствую, что она родит тебе таких же непокорных дочерей и сыновей, как и она сама.
— Так это прекрасно. Только из непокорных детей получаются хорошие правители.
— Говоришь о себе, — рассмеялась женщина.
Они вернулись в поместье.
Подготовка к походу заняла несколько дней. Викинги Хильдрид были только рады, когда узнали, что им предстоит сходить в Англию. Большинство из них оставили в Англии семьи, и теперь надеялись забрать их в Нордвегр. Остальные — помоложе — устали от ничегонеделанья. Они почти с радостью собирали боевую справу, приводили в порядок оружие и корабль. В трюмы загружали припасы — сушеную и копченую рыбу, копченое мясо, сухари, фрукты, орехи, плетеные из луба коробки с домашним сыром и даже соленым маслом, крупы и сало — и деревянный ящик с песком, куда можно было положить горячие угли и готовить прямо на палубе корабля.
Перед Хильдрид развернули новый парус — полосатый, ало-серый, подаренный ей Хаконом, а если точнее, то Сигурдом. Осмотрев его, она велела поднять парус на борт. Альв натирал топленым салом трущиеся деревянные части, а Хольгер обновлял веревочные петли везде, где они были. Если веревка или канат отказывают в море, это может грозить огромной опасностью. Такелаж должен быть таким, чтоб ему можно было доверять.
Гуннарсдоттер проводила очень много времени в поместье, вместе с Хаконом и его ярлами. Нордвегр, избавившийся от Эйрика, медленно успокаивался. Впрочем, даже будь у власти Кровавая Секира, в разгаре лета, так же, как и десятки, сотни лет назад, крестьяне занимались хозяйством, и для них куда важнее погода, чем то, кому отдан сан конунга. Но теперь подати, собранные с финнов и жителей Хейдмерка, стекались в Трандхейм куда быстрее. Их собирали зимой, потому что собранное куда проще было везти на санях, запряженных лосями и оленями, чем летом через десятки и сотни ручейков и речек, по валунам, кустам и мху.
Хакон воочию убедился, что ему будет на что содержать войско, и немалое. Конечно, с жителей Нордвегр податей собиралось куда меньше, чем с жителей той же Англии, но юный конунг успел понять, чем страна, в которой ему предстоит править, отличается от страны, где он вырос. На тингах Нордвегр признав права бондов на их земли, подтвердив все старые законы и обычаи, он тем самым отказался от податей, которые начал собирать с бондов Харальд и продолжил сдирать Эйрик. В какой-то миг Воспитанник Адальстейна пожалел об этом, но пример старшего брата был красноречив. «Жадность — грех, — улыбаясь, сказал он Хильдрид. — Так мне говорил мой первый духовник. Теперь я вижу, что это действительно так».
— Полагаю, твой жрец имел в виду другое, — ответила Гуннарсдоттер. — Но он прав, конечно. Жадничать — вредно. Но проматывать — ничем не лучше.
— Это я прекрасно понимаю. Но порой, чтоб не промотать страну, надо быть щедрым.
Прежде чем выходить в море — а это должно было быть уже второе долгое путешествие на «Лососе» после зимовки в этом году — женщина-кормчий решила «обкатать» его, то есть предпринять короткое путешествие по фьорду. Небольшая прогулка, которой заинтересовались почти все ярлы конунга — именно они и сели за весла. Приглашали и Хакона, но он отказался, сославшись на важный разговор с Сигурдом. Все веселились, будто на воде их ожидал шумный пир, сладкая еда и вкуснейшее ячменное пиво. После прибытия в Хладир из Вика это был первый выход в море; первый, когда на корме будет сидеть лучший кормчий Нордвегр (так о ней говорили теперь, когда она пользовалась признанием конунга), первый, когда корабль будет испытываться перед долгой дорогой.
На драккар с матерью напросилась и Алов. Она избегала Хильдрид с тех пор, как та появилась в Трандхейме, а после праздника летнего солнцестояния все поглядывала смущенно, но не подходила. Гуннарсдоттер не приставала к ней, да и дел у нее было много. И говорить, в общем, не о чем. О близящейся свадьбе ей куда лучше расскажет жених.
Теперь Алов уселась на кормовую скамью рядом с матерью. Она долго молчала, но когда гребцы на веслах окончательно развеселились — сперва они болтали, а теперь принялись горланить песни — вдруг прижалась щекой к ее плечу. Море было спокойным, и женщина отняла левую руку от руля. Похлопала дочь по колену.
— Ты на меня не сердишься, мама? — шепотом спросила девушка.
— На что я должна сердиться? — притворно удивилась ее мать.
— Ты же понимаешь.
— Да, понимаю. Не о чем говорить. Я уже все сказала твоему будущему мужу.
Хильдрид почувствовала, что Алов прижалась к ее плечу губами.
— Спасибо, мам. Я думала, что ты откажешь ему.
— Я хотела ему отказать, но он меня уговорил.
— Я боялась, что он не сможет уговорить. Что ты и на него сердишься. И будешь злиться, не слушая никаких доводов.
— Ты своенравная и дерзкая девчонка. Вот что я скажу. Когда-нибудь твоя дочь поведет себя с тобой так же, и ты поймешь, что была неправа.
— А, ты считаешь, мне следовало с самого начала рассказать тебе, что я сплю с Хаконом? Ты уверена, что так и должно быть?
Хильдрид вздохнула.
— Детям никогда не понять родителей. А родителям — детей. Если ты будешь счастлива с ним, это станет и моим счастьем.
— Я буду с ним счастлива, — Алов упрямо сжала губы. В этот миг, взглянув в лицо дочери, мать увидела в ней саму себя. Наверное, такой же была и она сама двадцать пять лет назад, когда помогла бежать Регнвальду и удрала вместе с ним.
А потом было все то, что было. Дочь Гуннара поджала губы.
— Ты мало знаешь о жизни. Ты и не представляешь, что может тебя ждать.
— А бывало ли, чтоб родители говорили своим детям что-то иное?
Женщина махнула рукой и больше ничего не сказала.

Глава 8

Хильдрид снился странный сон. Ей виделось, что она в густом тумане, колком, как мелкие кристаллики льда, но не холодном. Просто вязком, как паутина. Она сидела на кормовой скамье небольшой лодочки, твердо сжимая рулевое весло. Совсем маленькая лодка, к тому же с красивым узором по планширу. Погребальный корабль. Дочь Гуннара вглядывалась вперед, но не видела ничего, лишь воздух, осыпающийся мелкими кристалликами льда (а может, соли, кто знает…), густился вокруг нее, плотный, но податливый. Она пошевелила веслом, но никакого сопротивления не чувствовалось. Неважно, куда она направит лодочку — та все равно будет плыть сквозь непроницаемую серую массу льда или соли.
«Наверное, у меня снова мужские руки», — подумала она, припомнив, что очень часто видит себя во снах в мужском обличии. Как там звали того мужчину, который, умерев, передал ей свою душу и свое искусство кормчего? Кажется, Олаф Сигурдарсон.
Гуннарсдоттер покосилась вниз, чтоб убедиться, права ли она, но не увидела ничего. Оторвав руку от рулевого весла, она поднесла ее к глазам и долго рассматривала тонкие пальцы и длинную ладонь, не понимая, мужская ли она или женская. «Какая разница? — пришло ей в голову. — Это не имеет никакого значения. Ты — все равно ты, в каком бы теле ты ни находилась».
Она опустила руки, но рулевого весла не нащупала. Недоумение еще не успело смениться паникой, как женщина поняла, что больше не сидит на кормовой скамье, а стоит на чем-то твердом, неровном, похожем на камень. Внезапно туман схлынул — он остался, держался рядом, будто ждал своего часа, но тут она разглядела, что одета в свою праздничную одежду, увешана украшениями, вперемежку мужскими и женскими, и на самом деле стоит на скальном пятачке. А рядом с ее ногами, обутыми не в сапоги, а в кожаные башмачки с серебряными застежками, покрытыми оберегающими знаками — в таких обычно хоронят — дремлет гадюка. Рядом — еще одна, с другой стороны — целых три, остальных было трудно разглядеть, но Хильдрид чувствовала, что они тут, прячутся в тумане.
Она замерла, помня, что гадюки реагируют на движение. А потом туман, подступавший к ней почти вплотную, еще немного отступил, и из его гущины на открытое пространство скального пятачка вышел мужчина.
Она знала его. Узнала, конечно, и рубашку с рукавами и воротом, отделанными плетеной тесьмой, и пояс с бляхами, и нож в кожаных ножнах. И даже фибулу, которой рубашка была сколота у горла, потому что когда-то подарила ее ему сама.
— Реен, — позвала она.
Мужчина поднял голову. Он молчал, но даже его молчание казалось ей естественным.
— Реен, где мы? — спросила женщина, оглядываясь. Туман клубился в паре шагов от нее. Он больше не казался ей плотным, как снег, но напоминал тот туман, который порой случается зимой, в суровый мороз — тогда воздух наполняют не капельки воды, а мелкие льдинки. При взгляде на него становилось трудно дышать, хотя холода Гуннарсдоттер не ощущала. — Реен, это что? Это… это Хель?
Мужчина молчал и не двигался.
— Реен, откуда ты можешь быть здесь? Ведь ты погиб в бою. Ты должен быть в Вальхалле.
— Мы с тобой должны выбраться отсюда, — сказал он глухо. Повернулся и шагнул во мглу. — Идем.
— Реен! — крикнула она, не решаясь сдвинуться с места. Одна из змей подняла голову и посмотрела на нее. — Реен!
— Идем, — донеслось из тумана, и все стихло.
Она проснулась, вскинулась, хватаясь за меч, но вокруг была самая обычная летняя ночь, самый обычный берег и драккар невдалеке, наполовину вытащенный из воды. Вокруг спали воины, а в стороне, опираясь на копье, стоял дозорный. Заметив движение Гуннарсдоттер, он резко развернулся в ту сторону, куда она посмотрела в первый момент, и стал вглядываться в морскую гладь. Потом обернулся и посмотрел вопросительно. Лето было в самом разгаре, и ночью почти не темнело. Небо было светлым, будто солнце лишь на миг отвернулось, только на земле царила покойная полумгла, как покрывало, цепляющаяся за низинки и закутки меж валунов.
Она встала, оправляя задравшуюся рубашку, и рядом тотчас же проснулся Альв. Спросонья он выглядел взъерошенным и очень недовольным. На женщину он посмотрел сурово, мол, чего это не спится ночью, но она, как всегда, не обратила на него внимания. Сделала дозорному знак, что все в порядке, и нагнулась за своим плащом, на котором спала.
Слегка болела голова.
Они были в пути уже две недели, и лишь теперь достигли мыса Мандале. Для последней ночевки на берегу они встали на одном из островков южнее мыса, потом предстояло больше недели пути по морю, и, если корабль не свернет к какому-нибудь из островов, ночевать придется прямо на воде, скинув якорь. Конечно, можно было идти вдоль берега Дании, потом мимо Саксонии и Фрисланда, откуда завернуть к Британским островам, но это должно занять куда больше времени. Викингам не в новинку были длительные путешествия по открытому морю, когда лишь туманные полоски далекого берега показываются время от времени, или не показываются вовсе. Хильдрид доверяла себе, и потому решила править прямо.
С ней не спорили, погода стояла прекрасная, и ничто не предвещало бури.
Хильдрид завернулась в плащ и подсела к костру. Возле него отдыхал второй дозорный, но он проснулся, как только она коснулась его колена.
— Я слышала, ты хорошо знаешь север Британии. Верно?
— Ну, да. Я вырос в Линдессе[26].
— Ну, и как ты думаешь? Куда может направиться Эйрик?
— В Валланд или в Англию? Конечно, в Англию. Что ему делать в Валланде? Земли, которые занял Хрольв[27], он ни с кем делить не станет. Не так-то просто там устроиться. Валландцы — не северяне, но и среди них есть немало хороших воинов. А в Англии воевать не надо.
— И, как думаешь, найдет он там сторонников?
— Очень может быть. Он все-таки сын Прекрасноволосого.
Хильдрид покусывала губу.
— И где же, скорее всего, он найдет лучший прием? В Области датского права, я полагаю.
— Конечно. Им только и нужен хороший вождь, чтоб отделать Адальстейна.
— Адальстейн не так прост. Мало будет одного Эйрика, чтоб его отделать.
— Ну, это еще вопрос.
Она качнула головой и посмотрела на небо. Светало.
— Поднимай всех, — сказала она дозорному. — Нам еще много нужно сделать.
— Что ты задумала? — спросил, подходя, Хольгер — у него был острый слух и чуткий сон. Все, что так или иначе касалось его, он слышал даже сквозь сон. — Не хочешь ли наведаться на север Англии? Узнать наверняка, где Эйрик? Но это ни к чему. Уверен, на юге не хуже наслышаны о его планах. Такой отчаянный викинг, как Кровавая Секира, не может долго оставаться в тени.
— Я и не беспокоюсь, смогу ли узнать что-то, или нет, — хмуро возразила Хильдрид. — Но, знаешь ли, куда лучше было бы узнать не «что-то», а все. Если Эйрик набирает армию, возможно, об этом будут наслышаны лишь те, среди кого он их набирает. А когда весть доползет до юга, корабли Эйрика уже окажутся в пути.
— Не забывай, что уже середина лета. Чтоб собрать людей, нужно время. Самое малое — до осени, до Зимней Ночи. Так о чем волноваться? Осенью начинаются бури, и никуда он не поплывет.
— Скажи, Хольгер, ты ведь отличный кормчий. Когда тебя останавливали бури?
— Давно, готов с тобой согласиться, — он с усмешкой оглянулся на подошедшего Торстейна. — Так что — на Линдесс?
— Не уверена, что мне стоит появляться в Денло[28], близ Йорвика Кеастера[29], — ответила Хильдрид. — Я приметная.
— Равнемерк, если тебя одеть в нормальную мужскую одежду, без всяких этих побрякушек, — он показал на ее браслеты. Те самые украшения, которые муж подарил Хильдрид, когда она носила дочь. Извивы причудливого узора по узкой серебряной полосе представляли собой молитву женской богине, это разобрал бы любой, кто так или иначе смыслил в знаках, посвященных скандинавским асам. — Если снимешь эти штуки и будешь постоянно носить шапку, никто ничего не узнает.
— А вам не терпится посмотреть Йорвик? Я права?
— Брось. Сдается мне, нам даже не придется подниматься к городу, к этому логову детей Рагнара Кожаные Штаны… К этому змеиному логову… все узнаем на подступах. Изобразим из себя купцов.
— Нам и торговать-то нечем.
— А надо кого-нибудь ограбить!
— Отличная идея. Достойная викинга, — огрызнулась женщина, заправляя браслеты под тесемки, стягивающие рукава рубашки. — Постараемся обойтись без этого. Кстати, кто-нибудь что-нибудь чувствует? — спросила она, втягивая носом воздух. Солнце еще не показалось над горизонтом, но буйство красок, предваряющих восход, уже померкло. Небо постепенно подергивала белесая дымка.
— Буря? — предположил Хольгер, оглядев небо и море.
— Ага.
— Возвращаемся к Мандале?
— Ничуть не бывало, — глаза у Хильдрид вспыхнули. — Буря мигом домчит нас до Англии.
— Как бы она не домчала нас прямиком до Вальхаллы.
— С каких это пор ты стал бояться бурь, Хольгер?
— Бурь я не боюсь. Мне не нравится этот огонек в твоих глазах.
— Жаль. Я думала, моя хамингия тебе по вкусу. Какой еще огонек ты мог рассмотреть в моем взгляде? Этот день будет спокойным. Вперед, в море, — и она отправилась собирать свои вещи с камней, на которых ночевала.
День действительно был спокойным — ровный сильный ветер, почти ясное небо, чуть затуманенное солнце — но в воздухе копилась угроза. По сотням мелких признаков Хильдрид смогла бы при желании определить начало непогоды с точностью до часа, и лишь одному удивлялась — почему накануне ничего не было заметно. Что ж, такое бывало, но, предвидя нелегкую ночь, она почти всех своих викингов положила отдыхать. Она правила в открытое море — в бурю лучше не оказываться близ островов или рифов, о которые корабль в два счета разнесет в щепы.
«Что ж ты делаешь? — спросила она себя. — Неужели ты рвешься к смерти? Или в тебе пробудилась девчонка, безрассудная, смакующая опасность, как лучшее пиво?»
Аромат морской соли опалял ее ноздри. Рулевое весло в петле ходило, словно смазанное салом. «Ты слишком сильно жмешь. Нервничаешь…» Но это было не полной правдой. Просто в ней поднималось возбуждение.
Непогода распахнула перед ними свой зев лишь к вечеру. Она пришла так же стремительно, как и штормовой ветер, разодравший в клочья поверхность моря, хлестнула Хильдрид по лицу брызгами пены. Небо по горизонту все еще опоясывала розовая ласковая полоса, но она стремительно гасла, а над головой серые тучи превращались в свинцовые, потом — в густо-фиолетовые, осязаемые и грозные, как нависший гранитный валун.
— Парус свернуть! — крикнула дочь Гуннара. Викинги принялись скручивать полосатое полотнище.
Буря налетела, едва рея, плотно обмотанная тканью, легла вдоль прохода между скамьями. Мужчины успели всунуть весла в круглые окошки на бортах.
— Эге-гей! — завопил Харальд. Он веселился, глядя в лицо буре, рушащейся на корабль.
Драккар рванулся вперед. Хильдрид поднялась со скамьи, она цеплялась за рулевое весло, налегая всем телом, но в первые минуты корабль, казалось, и не думал повиноваться ему. Его качало, он заметался, и деревянная перекладина, за которую она хваталась, вырывалась из пальцев, как живая. Но нельзя было упустить ее. Только упустишь — и может не хватить времени все исправить. Первые минуты бури не самые страшные, но самые важные — они определяют, какой будет судьба корабля.
Гуннарсдоттер справлялась с драккаром, как табунщик с бешеным конем. Здесь не так важна сила — порой случалось, что дикого коня укрощал десяти— или двенадцатилетний мальчишка. Важно умение и сноровка. В какой-то момент сжимавшей правило женщине и в самом деле показалось, что она натягивает поводья, а конь ярится и изгибает шею, пытаясь скинуть узду.
Викинги налегали на весла, Харальд во все горло горланил песню — это было видно по его лицу, но ни слова не разобрать, потому что рев разверзающегося океана перекрывал все. Рот Альва округлялся, и, наверное, кто-нибудь мог бы прочесть по его лицу; «Хиль, сумасшедшая, ты же правишь прямо с сердце шторма!» Но все происходящее на палубе Хильдрид отмечала лишь краем сознания. Только волны и небо видела дочь Гуннара, только массы воды, вырастающие перед ними, только тьму, затопившую небо, и игру пены — ее клочья не успевали падать вниз и так и зависали в воздухе.
Ей казалось, что это не драккар, а она сама в облике птицы несется сквозь шторм, и у нее тяжелеют от воды перья, а впереди открывается чей-то лик и разверзаются чудовищные глаза, темные от накопившихся слов. Это его голос звучал в воздухе: «Идем… », а не рев ветра, не грохот волн. Куда он звал ее? Она смотрела на небо в немом изумлении. Перед ней был целый мир, и драккар возносило к нему, и весла махали в воздухе, как крылья, не касаясь воды. «Идем…» «Куда ты зовешь меня»? — подумала она, вполне понимая, что обращается вовсе не к Регнвальду.
Море бушевало долго, всю ночь и все утро. Руки Хильдрид костенели на рулевом весле. Она не удивлялась, что ее сил хватало на все это время. Она, как никто, знала, что силы человека почти безграничны. И, хоть Альв — он, как всегда, ворочал веслом, сидя на самом ближнем к рулю руме — все чаще поглядывал на дочь Гуннара с тревогой, женщина не чувствовала упадка сил.
Теперь драккар повиновался каждому ее движению. Волны, огромные, как утесы, метались вокруг, но все они жили по своим законам, и, познав эти законы, легко можно было управлять происходящим. А Гуннарсдоттер знала о море все, что мог и должен был знать хороший кормчий. И не просто знала — она чувствовала эту стихию. Будто предвидя удар волны, заранее поворачивала корабль носом, и сила огромной массы воды, хоть и обдавала викингов брызгами и пеной, уходила впустую.
На палубе и под палубой работало два десятка мужчин — они вычерпывали воду, чтоб корабль, отяжелевший от воды, не потерял маневренность. Черпаки так и мелькали. Драккар продирался сквозь шторм.
— Эй, Равнемерк! — закричал Альв. Она не могла его услышать и не услышала, но он все равно кричал. — Эй, поворачивай!
Хильдрид правила сквозь самое сердце шторма. Только к полудню качка ослабла, и через борт уже не переплескивало так сильно, а тучи посерели, и тьма уже не довлела над миром. Ветер перестал метаться и задул равномерно — такой всегда рано или поздно разгоняет облака. К этому времени все смертельно устали, промокли до нитки, за борт смыло большую часть припасов — чтоб вычерпывать воду, викинги открыли подпалубное пространство, и изрядная часть того, что там хранилось, ушло в море. Хорошо было б разложить на палубе палатку, но рама палатки и полотнище тоже достались океану.
— Должно быть, Ньерду хотелось хорошей жертвы, — проворчал Хольгер.
— Ну, получил он нашу палатку, что он с ней будет делать? — возмутился Харальд, стуча зубами.
— Какая разница, есть палатка или нет. Огня развести не в чем, — ответил Альв. Ящик с песком умудрился уцелеть, но песок промок, и то небольшое количество дров, что не смыло в море, никуда не годились. — Хиль, ты в порядке?
— Да, — женщина молча смотрела в небо. Возбуждение битвы — сражение со стихией было для нее тем же, что для берсерка драка — оставляло ее, решительность и ловкость сменило оцепенение. Не усталость, а просто вялость, когда не хочется шевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. И когда Альв подошел и протянул ей руку — опереться, она не стала спорить. Позволила отвести себя к мачте и усадить на совершенно мокрую палубу.
— Что будем делать? — усмехаясь, спросил Хольгер.
— А ты не знаешь? — едва шевеля губами, спросила она. Слипались глаза. — Достань компас. Он уцелел?
— Посмотрю. Правда, толку-то с него — солнца нет.
— У тебя что, не уцелел солнечный камень[30]? — спросил, подходя, Торстейн. — Солнце сегодня может и не показаться.
— У меня и не было. Толку мне с него, если я не умею пользоваться.
— Я умею. И, уверен, Равнемерк тоже умеет.
— Она умеет, но сейчас ничего не сможет сделать, — Хольгер покосился на дочь Гуннара. Все происходящее и голоса доходили до нее с трудом и будто издалека — словно сквозь туман или, пуще того, сквозь стену.
— А ты удивлен? Работала больше суток.
— Если она сейчас заснет, замерзнет насмерть.
— Я ее буду греть, — проворчал Альв и стал стягивать одежду.
— Ну да, ты и сам не прочь вздремнуть.
— Думаю, против тебя она станет возражать, Торстейн.
— А жаль…
— Хватит! — Хольгер все взял в свои руки. — Пива бы ей дать… Жаль, бочонок смыло… Укладывай ее, Альв. Пусть хоть пару часов поспит.
Остального Хильдрид уже не услышала. Она знака за собой эту особенность — напрягаться до предела и за пределами человеческих возможностей, и тянуть жилы, пока не минует острая необходимость, но потом тело и сознание просто отказывают. И она погружается в бездну, где нет ни чувств, ни памяти — ничего нет. И разбудить ее невозможно, пока тело не восполнит хоть как-нибудь потерянные силы.
Она пробудилась через несколько часов — от холода. Рядом с ней, прижавшись, спал Альв, от него пахло морской водой и потом. Они лежали на совершенно мокрой меховой постели, накрыты были другой такой же. Впрочем, на палубе спали многие, и тоже во всем мокром — неприятно, но викингам было не привыкать. Она слегка отодвинулась от Альва, с трудом поднялась на ноги. На корме, на ее месте сидел Хольгер, он клевал носом, потом вскидывался, выправлял ход корабля и снова поникал.
Впрочем, корабль никуда и не шел. Ветра не было, как часто случается после шторма, никто не греб, и драккар едва покачивался на мертвой зыби, сменившей высоченные валы, возносившиеся выше мачты. Натянув слегка подсохшую одежду — под меховой полостью Хильдрид лежала обнаженной, Альв раздел ее и разложил одежду рядом — дочь Гуннара прошла на корму. Увидев ее, Хольгер встрепенулся и обвел рукой горизонт.
— Нигде и ничего, — хрипло сказал он.
— Компас нашли?
— Нашли. Вот, — викинг протянул ей деревянный диск с тридцатью двумя нарезками, из них четыре длинные, и с дыркой в центре, куда вставлялась ось со стрелкой.
— А солнечный камень?
— Он есть у Торстейна.
— Он, похоже, и так не понадобится. Полдень уже пропустили, придется ждать ночи.
— Ночь может оказаться слишком светлой.
— Мне хватит нескольких минут. Если Полярная звезда поднимется хоть ненадолго, я сумею определить, где мы находимся.
— Ты отдохнула?
— Вполне. Иди, поспи.
Драккар почти не пострадал во время шторма, если не считать того, что смыло с него волнами. Но самое главное — весла и парус — сохранилось. Хильдрид подозвала тех викингов, которые еще бодрствовали, и велела им поставить парус. Ветра почти не было, но полотнище надо было просушить.
Воздух медленно пропитывался вечерней прозрачностью и звенел, как клинок о клинок. Начал дуть ветер, и парус высох в мгновение ока. Одежда Гуннарсдоттер просохла еще быстрее, прямо на ней, еще до того, как на драккаре проснулись все викинги. Ветер, как это обычно бывает, быстро разогнал облака. В разрывы серых, как льняная пакля, облаков, показалось белесое небо, обесцвеченное спускающейся ночью. Женщина косилась на край горизонта, озаренный ярче других, и пыталась понять, куда же их занесло.
К счастью, Полярная звезда проглянула сквозь кристальную чистоту летней ночи, пусть ненадолго и едва-едва, но проглянула. Хильдрид тут же поймала ее на зарубку, отмечающую север, и нажала на руль. Помедлив, драккар развернулся носом на север. Теперь следовало определить, далеко ли они отклонились от курса, которым следовали бы в Англию, если б не шторм. Некоторым удобнее было определять положение звезды по себе, лежа или сидя, но Хильдрид так срослась со своим драккаром, что только по нему и умела это делать с уверенностью.
— Сколько прошло с полуночи? — спросила она.
— Час с четвертью, — ответил Хольгер.
Она смотрела на нос корабля. Потом чуть сдвинулась влево. Прикинула высоту Полярной звезды. Покачала головой. Викинги смотрели на нее напряженно.
— Похоже, теперь мы ближе к Дюпплину[31], чем к Йорвику, — сказала она.
— Что, занесло так далеко на запад? — уточнил Торстейн. — В самом деле?
— Вообще-то, это шутка. Но, судя по Полярной звезде, мы должны быть где-то возле Северных островов[32].
— Значит, Йорвик от нас не уйдет.
— Приставать к берегу севернее Денло попросту опасно, — сказал Альв. — Ты же знаешь, наши до сих пор воюют с пиктами.
— Там не пикты, а скотты.
— И те, и другие, если быть точнее, — ответила Хильдрид задумчиво. — Кто-нибудь смотрел, много ли у нас припасов?
— До Йорвика дотянем, — ответил Харальд.
— Ты смотрел?
— Нет. Но разве у нас есть выбор?
Захлопал просохший парус. Ветер снова стих, но викинги, не обменявшись ни словом, тут же расселись по румам. Гуннарсдоттер развернула драккар кормой к Полярной звезде. Парус свернули. Недостаточно отдохнувшие викинги не слишком старались грести, но корабль скользил по умиротворенному океану, как коньки по льду. Усталость никого не донимала, и это было главное. Хотелось есть, но не слишком — тоже хорошо. Пристроившись у борта ближе к корме, Харальд вытащил бережно хранимую плетеную из пеньки лесу с тремя крючками и закинул ее в море. Подмигнул Хильдрид.
— Сейчас вытащим нам рыбки на обед.
Ночь стремительно сменилась утром, а к вечеру наступившего дня все различили впереди землю. И не имело особого значения, что это за земля. Где суша, там пресная вода, которой на корабле не осталось вовсе — та, что была, оказалась испорчена морской солью. Там лес, в котором водится дичь, там люди, у которых можно узнать, что это за земля. Там, в конце концов, сушняк, из которого можно сложить костер и высушить вещи. Перед последним рывком викинги подкрепились рыбинами, которых выловил Харальд — ели сырыми, но еда показалась отменно вкусной.
Эту ночь они провели на земле. Правда, удалиться от берега за дичью дочь Гуннара не разрешила — она не решалась отпускать своих людей, пусть даже по двое или по трое — но у них была рыба.
— Нигде еще не мешала осторожность, Равнемерк, — укоризненно произнес Хольгер. Правда, не при всех. И то спасибо. Она промолчала.
А что тут скажешь? Неправа. Не стоило бросаться в бурю, раз она видела, что та будет сильной, если этого можно было избежать. Что-то случилось с ней самой — этот шаг показался ей совершенно необходимым. Хильдрид уже и не помнила, почему это произошло. Словно наказывая себя за опрометчивость, она отправила почти всех дозорных спать и осталась сидеть у костра. Обычно такого не бывало — кормчему нужна свежая голова и точная рука. Но Гуннарсдоттер решила, что вздремнет потом, пару часиков под утро, пока остальные будут готовить завтрак и приводить в порядок корабль.
Она посидела у огня, подкладывая сушинки — ребята натащили топлива в избытке. Потом встала походить, снова села. Тишина, если не считать прибоя, стояла необычайная. Зелень подступала почти к самому пляжу, за спиной женщины громоздились горы, но совсем иные, что в Нордвегр. Хильдрид вдруг овладела тоска по родному Трандхейму. Сколько она прожила в Хладире после долгой разлуки с этими землями? И снова на меловые острова, в Англию… Дочь Гуннара вздохнула. Встала и решила пройтись к леску.
Она уже возвращалась, когда чуткое ухо уловило какой-то шорох. Любой человек, выросший не в пустыне, знающий лес, как свои пять пальцев, способен отличить звук человеческого шага от шума, производимого зверем. Женщина была скорей на «ты» с морем, но и лес тоже знала неплохо. По крайней мере, достаточно, чтоб отличить. По звукам, это был именно человек.
Здесь наука простая — двигаться лишь тогда, когда двигается он, или когда ветерок достаточно громко зашелестит в листве, и преследуемый не сможет угадать, что за ним следят. Берег моря, без ветерка не обойтись. Да и человек не стоял на месте… Какой-то очень уж легкий и подвижный человек. Опытный охотник? Тогда почему он себя выдал? Ребенок? Нет, скорей уж подросток.
Она следовала за чужаком, пока он не остановился у края леса и не затих. Похоже, он наблюдал. Человек был приблизительно ее роста, просто очень щуплый. Пригнувшись, Хильдрид помедлила и бросилась.
Чужак нападения не ожидал. Он охнул, но даже развернуться толком не успел. Женщина повалила его и схватила за руки. Парень оказался сильный, неожиданность не сыграла особой роли, он быстро понял, что произошло, вырвал правое запястье и сложил кулак. Позволять бить себя по лицу Хильдрид не собиралась, она резко нырнула вбок и точно так же оказалась на земле, как и ее противник. Парень гибко поднялся на одно колено и выдернул из-за пояса нож. Все ее оружие осталось у костра. Она чуть пригнулась, ловя взглядом каждое движение противника.
Парень умел действовать ножом, но вряд ли он умел драться. Охотник… Что с него возьмешь? Когда чужак попытался ударить ее ножом в живот, женщина чуть развернулась, схватила его за руку, обезопасив себя таким образом, и свободной рукой ударила его в горло. Слегка, чтоб не убить. Он подавился воздухом, закашлялся и отскочил, сгибаясь. Она шагнула за ним и попыталась выбить нож.
Не получилось. Он снова ударил — Хильдрид пропустила нож под руками, отогнувшись назад, за неимением лучшего ударила его по лицу. Ушибла пальцы о челюсть… Ничего удивительного — у местных черепушки не нежнее, чем у нордвегрцев. Противник лишь всхрапнул.
Нож удалось выбить лишь на третий раз, при этом лезвие, острое, как бритва, слегка царапнуло Хильдрид запястье. Она подставила парню ногу, и они с треском покатились по кустам. От костра уже неслись викинги, но дочь Гуннара хотела справиться сама. В какой-то момент парень схватил ее за рубашку, рванул — и вдруг порвал толстую льняную ткань.
— Тролль горный! — в ярости взвизгнула дочь Гуннара, невольно вспомнив, сколько труда пошло на эту рубашку — спрясть, соткать, сшить, даже притом, что лен за нее растили, вымачивали, трепали и чесали другие. Она оседлала противника, врезала по лицу уже со всей силы.
Но ее в несколько рук принялись стаскивать с парня подбежавшие викинги; кто-то приволок факел, наскоро сделанный из толстой палки, а Альв, как всегда вовремя появившийся рядом, через голову стаскивал рубашку, выпутывая ее из-под ремня. Сунул одежду Хильдрид, руками прикрывающую обнаженную грудь.
— Эге-гей, а это местный, — заявил Харальд, поднося факел к грязному лицу пленника. Парень, извивающийся в руках викингов, оказался весьма молод.
Лет пятнадцать, не больше. Полуобнаженный, потому что намотанный вокруг тела серый в клетку плед размотался.
— Тащите к костру, — велела Гуннарсдоттер, ныряя в рубашку Альва. В одежде здоровенного мужчины она просто утонула. — Так, а мои вещи не смыло?
— Радуйся, нет, — проворчал Альв.
— Тогда тащи мне мою рубашку.
— Сейчас.
— Кто ты такой? — спросила она пленника, когда его подволокли поближе к костру. Тот зло зыркнул на женщину и ничего не ответил. — Не понимаешь или делаешь вид? — Нет ответа. Хильдрид перешла на язык Мерсии, который поневоле выучила, живя при дворе Адальстейна. — Не дури. Уж первый-то вопрос очевиден, ты и так можешь понять, о чем речь.
По лицу парня она видела — он, конечно, понимает, о чем речь, и весьма удивлен тем, что слышит слова саксонского наречия, но все равно молчит. Альв принес Гуннарсдоттер ее сумку — мокрую, как и все остальное. Она не нашла времени просушить ее вместе с содержимым, вынула и привела в порядок только кольчугу и шлем, а об остальном даже не подумала. Викинг, принесший ее вещи, так и остался голым по пояс, подставляя свету возродившегося костра заросшую рыжей шерстью грудь. Он сам вынул из котомки рубашку Хильдрид и развернул мокрую ткань перед огнем.
— Я просушу, — сказал он.
Она тонула в грязной серой рубахе Альва. Рукава пришлось подвернуть, а ворот то и дело кокетливо съезжал с плеча. Рывок пленника погнул фибулу на рубашке женщины, и мужскую рубашку она заколола на себе фибулой от плаща — огромной, больше, чем с пол-ладони.
— Так что, договариваться будем? — спросила она, прилаживая фибулу.
— Я вас ненавижу! Ублюдки, северные отродья, дети ночи… Убийцы! Что вам опять надо на нашей земле?
— Очень приятно познакомиться, — хладнокровно ответила она. — Дальше. Ты пикт? Скотт?
—…Стервятники, слуги Черного бога, бандиты и убийцы… Здесь вам ничего не получить, поняли?! Сдохнете все до единого!
— Мы уже познакомились, юноша. Только что ж ты так сурово о своих родичах? — парень посмотрел на нее оскорблено. — Дальше будем беседовать?
— Я о вас говорил, а не о нас.
— Тогда тебе нужно говорить более четко.
— Я ничего вам не скажу! Поняли?! И учти — за меня отомстят!
— Ты мог бы бояться не так громко? — она поморщилась.
Пленник набычился.
— Я не боюсь.
— Да что ты говоришь… У меня сложилось иное впечатление. Так что — это Скотланд? Или Пиктланд?
— Это север.
— Ясно. В вашем селении можно купить еду? У нас есть серебро.
— Ага, что я, дурак? Таких, как вы, только подпусти! Думаешь узнать, где селение? Не скажу.
— Если б я хотела узнать, где селение, ты бы мне сказал, — холодно ответила Хильдрид. Пленнику явно стало не по себе. — Не далее, как на рассвете. Но мне нужен только торг, ничего более.
— Думаешь, я тебе поверю?
— Тебе придется. Нам нужны припасы, и мы их возьмем. Мы готовы платить, но возьмем и силой. Тебе это надо?
Парень мрачно молчал.
— Мне доказать, что обойдемся без твоей помощи? — лениво произнес Хольгер. На саксонском он говорил медленно, подрыкивая на «р», но понятно. — Я найду твое село за час. По охотничьим засекам, по следам, по вырубке. Что, думаешь, это так трудно?
Пленник взглянул на него с ненавистью.
— Веди, — велела Хильдрид. — Веди по-хорошему. Иначе найдем деревню и заберем все, что есть, — она заметила, что парень колеблется, и кивнула своим. — Надевайте доспехи.
— Нет! — вскрикнул пленник. — Я покажу.
— Показывай.
До деревеньки оказалось далеко — почти полтора часа пути по лесу обычным походным шагом. По виду домишек, прячущихся между тощими яблоньками, нельзя было предположить, что тут есть, чем поживиться, но подобное впечатление, как правило, обманчиво. Домишки… Нет, уж скорей землянки со скошенными двускатными крышами, похожими на широкие и приземистые стожки. Где здесь жилище, где хлев, где рига или амбар — не разберешь. Селение было обнесено оградой, достаточно крепкой, чтоб сдержать стадо коров, решивших разбежаться, но против отряда викингов она вряд ли помогла бы.
Правда, викинги Хильдрид шли с ней только при оружии — без доспехов и шлемов, лишь кое у кого щиты в опущенной руке, и то они старались не выставлять их напоказ. Сама Гуннарсдоттер натянула свою влажную, пахнущую дымком сменную рубашку, она чувствовала себя очень усталой и истрепанной.
Уже рассвело, но в сельце только-только просыпались. Правда, при виде большой группы чужаков среди домов тут же появились мужчины, прихватившие по пути что попало — дроворубные топорики, вилы, косы — но они не успели даже собраться у ворот, когда Хильдрид и ее люди вошли в селение.
— Здесь у вас все знают сакское наречие? — спросила она пленника.
— Нет, — угрюмо ответил он.
— Тогда скажи им, что нам нужно мясо, сало, крупы, рыба. Мы заплатим, — она вынула из пояса погнутую серебряную фибулу, снятую со своей порванной рубашки. — Вот. Есть еще.
Парень перевел. Зло косясь на непрошеных гостей, селяне понесли из домов припасы. Когда протягивали мясо, сало и мешочки с зерном, вид у них был такой, будто они собирались не торговать, а зубами грызться за свою провизию. Гуннарсдоттер делала вид, что не обращает внимания на эти взгляды. Потом покосилась и на своих людей — они оглядывались весьма настороженно, хотя тоже прятали недоверие за маской равнодушия.
— Давайте, у кого из вас есть при себе серебро. Или золото, — сказала Хильдрид, намекая, разумеется, лишь на те ценности, которых «не так жалко».
Кто-то снял фибулу, кто-то браслет. Вещей набралось даже больше, чем надо. По лицам пиктов (а может, это скотты? Ведь мальчишка так ничего об этом и не сказал) было видно, что хоть вывали норманны тут перед ними сундук золота — их это не смягчит. А значит, переплачивать нет смысла. Ну, а недоплачивать не позволит гордость. Хильдрид прикинула нужную сумму на глаз, остальное вернула своим людям.
Плату она протянула тому из мужчин, который показался ей постарше, посолиднее. Он долго смотрел на драгоценности в ее ладони, прежде чем взял их. Женщина-ярл лишь усмехнулась. И без этой демонстративности она понимала, что здесь норманнов ненавидят до зубной боли, и предпочли бы не иметь с ними никаких дел. Если местные жители согласились торговать, то лишь оттого, что знали — если не продать провизию, норманны разорят селение и отберут все, и саму жизнь. Должно быть, их уже грабили. Оставалось лишь дивиться, что жители деревеньки все-таки продолжали жить в такой непосредственной близости к побережью.
— Не нравится мне, как они смотрят, — проворчал Альв. — Я бы к ним спиной не поворачивался.
— Уходим задом, — рассмеялся Харальд.
— Хватит шутить, — резковато одернула его Хильдрид. — Ты же видишь, на наш смех они смотрят совершенно дико.
— А надо было бы взять это сельцо, — сказал Торстейн, разглядывая одну из крестьянок, жмущуюся к мужу — грязную, одетую в бесформенное тряпье, но должно быть, чем-то необычную, раз она остановила на себе его взгляд. Или, может, две недели без женщины для Торстейна — слишком много?
— Я обещала, что этого не будет, — бесстрастно ответила Хильдрид.
— Да я так…

Глава 9

За время путешествия к Йорвику Хильдрид успела много раз пожалеть, что направила корабль в бурю. Теперь, говорили ей викинги, сами боги велели им все разузнать на месте. Когда драккар оказался в виду побережья Линдесса, близ устья Узы, с Хильдрид силой сорвали браслеты с женскими знаками и натянули на голову пахнущую козой старую шапку. Она стала почти неотличима от остальных мужчин на корабле, если не считать ее роста и слишком усталых для юноши глаз.
— У меня на лице написано, кто я такая, — сердито ворчала она, разглядывая себя в единственной на корабле глиняной миске, наполненной водой. — Похожа на тех безбородых немужчин, которых выводят на Юге. Как их там называют — евнухи…
— Брось. Ты просто бреющийся молодой парень.
— Ага. Щетину ты мне нарисуешь?
— Могу нарисовать, — Харальд выхватил из костра уголек. Вытащил нож с острым кончиком. — Могу так сделать, чтоб навсегда осталось. Приступим?
Женщина отмахнулась от него под общий смех. Причин отказаться от путешествия в Йорвик у нее было много, но ни одна из них не могла поколебать решимости ее людей. И ей осталось лишь согласиться.
— Что ж, значит, на какое-то время ярлом будешь ты, — сказала она Хольгеру. — Вернее, не ярлом, а херсиром.
— Разумно, — согласился он. — Хотя, предвижу, меня будут спрашивать, почему это я посадил к рулевому веслу мальчишку.
— Ты мне льстишь, — устало отозвалась она, проводя ладонью по лицу, уже далеко не такому свежему, как раньше. Хильдрид с трудом могла поверить, что в свои сорок четыре года еще способна сыграть роль молодого викинга, у которого пока не растет борода, однако, как ни странно, на юношу вполне потянула — это признали все ее люди.
Йорвик строили давно, и строили именно викинги. Скудные пашни Нордвегр издавна гнали сыновей небогатых бондов, которым неоткуда еще было взять свою собственную землю, в дальние и не очень дальние края. Ближе всех были Британские острова и Валланд. Но в Валланде, пусть недолго, правил Карл Великий, которого даже викинги называли Магнусом[33] — в знак признания его могущества. При нем еще удавалось грабить селения на побережье, и то не всегда, но селиться — уже нет.
Британские острова заполонили норманны, прибывавшие сюда с семьями и всем хозяйством. Конечно, сперва надо было отнять у местных жителей понравившуюся землю, но для таких отчаянных воинов, какими были северяне, это не составляло труда. И тогда в Англии появилось Денло, а вместе с ней разросся Йорвик. Это был в чем-то торговый город, в чем-то город-крепость. Во времена Рагнара Кожаные Штаны здесь держали оборону его сыновья, отсюда они жалили всю Среднюю Англию, и тогда же Область датского права едва не расползлась на все Британские острова. С ними не без труда, но удалось справиться. Но и теперь, когда «английские норманны» по большей части просто мирно жили, обрабатывали землю и вели торговлю с соседями, рука об руку с местными жителями, а мерсийские короли, называвшие себя «королями всей Британии», многозначительно поглядывали на этого сильного и опасного соседа, Йорк все еще оставался сильнейшим городом севера Англии. У него даже были каменные стены.
В многолюдном городе на высоком берегу реки Узы викинги Хильдрид затерялись совершенно. Выдать их мог разве что драккар, вернее, его вид. Но прежде, чем корабль вошел в устье реки, Гуннарсдоттер приказала снять с форштевня и уложить под палубу носовое украшение. Оскаленная рыбья морда пропала под досками, и корабль стал почти безлик. Конечно, опытный мореход различает корабли по тысячам мелких деталей, но вряд ли кто-то будет особо приглядываться в «Лососю». Хильдрид и ее люди никогда прежде не появлялись близ Йорка, и узнавать их было некому.
На этот раз предлог для появления близ торгового города был веский — докупить все то, что смыло бурей. Хольгер, которому отдали все серебро, имевшееся на корабле (а его было много, поскольку Хакон дал Хильдрид десять марок из собственных средств), обстоятельно приценивался к припасам, пеньковым веревкам, утвари, без которой на корабле трудно, громко спорил, ругался и важно надувал щеки. Хильдрид рядом с ним была попросту незаметна. Она по большей части молчала и слушала, задумчиво поглядывая на купцов.
Конечно, они все знали. И, перебирая на прилавке у одного из них луки и наконечники для стрел, дочь Гуннара узнала, что, оказывается, Эйрик здесь, в Йорвике — «вот там он живет!» — и с ним вся его семья, все его люди.
— А что — хотите его увидеть? Может, и на службу поступить? — спросил торговец.
Хильдрид бдительно взяла свои поступки и слова под контроль сознания и сдержанно развела руками.
— Это как херсир решит… Я слышал, Эйрик отдал брату Нордвегр.
— Ну, так и что? Зато получил Нортимбраланд[34]. Он навел такого страху на Адальстейна, что тот с радостью передал ему весь север Англии.
«Который, к тому же, ему не принадлежит, — подумала Гуннарсдоттер. — Ну-ну… »
— Правда, конечно, Кровавой Секире пришлось креститься, — продолжал торговец, довольный, что слушатель тут, до сих пор не убежал. — Ну, так и что за беда? Здесь, в Йорвике, думаю, немало найдется тех, кто и по пять раз крестился, и ничего.
«Эйрик — христианин, — подумала женщина и чуть не фыркнула. — Хотела бы я увидеть выражение его лица, когда он был вынужден признать себя рабом Божьим…» Но внешне постаралась ничем себя не выдать.
Купец продолжал болтать. За несколько минут он рассказал ей все, что только знал о старшем сыне Харальда, да еще передал гуляющие по Нортимбраланду слухи, а большего Хильдрид было не нужно. Она с трудом смогла отделаться от словоохотливого уроженца Денло, и то лишь тогда, когда ее позвал Хольгер.
— Ну, что-нибудь узнала? — спросил он потихоньку.
— Узнал, — предостерегающе ответила Хильдрид. — Да. На корабле расскажу.
— А я купил отличный котел. С плоским дном.
— Тебе только дай волю. Что мы, до Хельсингьяпорта без котла бы не добрели?
— И что, интересно, юнец себе позволяет? — удивился Хольгер. — Поучает херсира?
Хильдрид примирительно подняла ладонь. Улыбнулась, отворачиваясь.
Вечером в новом котле сделали кашу, сдобренную салом и кусками свежей свинины — заночевать решили на берегу, у корабля. Дочь Гуннара, помешивая в котле ложкой — единственный раз она согласилась готовить, обычно этим занимались Харальд или другой викинг в отряде, Эйнар — пересказала то, что услышала от купца. Речь торговца была сумбурной и долгой, но Хильдрид пересказывала ее очень недолго. По сути, все можно было свести к одной единственной фразе — Эйрик здесь, он теперь правит Нортимбраландом, а еще он принял христианство.
— Вот так так, — воскликнул Торстейн. — Он договорился с Адальстейном? Где это видано, чтоб Кровавая Секира думал?
Альв неодобрительно покосился на него, но промолчал.
— Иногда и ему приходится, — ответила Хильдрид. — Завтра же отправляемся на юг.
— Что нам делать на юге? Давай на север, Хиль, к Хакону. Пусть знает, что угрозы со стороны брата нет.
— Если б Эйрик набирал армию, стоило бы нестись в Нордвегр, предупреждать конунга. Но о чем его предупреждать сейчас? Что он может быть спокоен? Это подождет.
— Хакон хотел исполнить долг в отношении приемного отца, — прогудел Альв. — Сообщить ему, что он благополучен.
— Если Эйрик дал деру с Севера, думаю, подразумевается, что у Хакона все хорошо. Считаешь, конунг Британии умудрился договориться с Кровавой Секирой, не зная, что того турнули из Нордвегр?
— Оставь свое остроумие при себе, Харальд.
— А ты гуди потише, Альв, — вполголоса сказала дочь Гуннара. — Здесь, на берегу, немало людей Эйрика. Ни к чему им слышать имя конунга. Завтра снимаемся и идем на юг.
С ней больше никто не стал спорить. Здесь закон простой: не хочешь подчиняться вождю — уходи из дружины. В опасных ситуациях препирательства смерти подобны, это знал любой викинг.
Но к темноте на берегу Узы стало нервно не только Гуннарсдоттер. Остальные тоже скоро начали оглядываться, кто-то даже предложил сняться, на ночь глядя. Женщина отрицательно покачала головой и кивнула в сторону других кораблей, «ночевавших» на берегу — рядом с каждым горел один-два костра, там сидели воины и ели свой ужин.
— Согласись, если мы снимемся с места сейчас, это будет выглядеть очень странно. Внимания к себе лучше не привлекать.
Они спокойно переночевали под стенами Йорвика и наутро двинулись в путь — никто не попытался их задержать, никто не задавал вопросов. Хильдрид, сидевшая на корме, задумчиво рассматривала берега и селения, прячущиеся в густой зелени садов. Она прожила в южной Англии четыре полных года, видела немало саксонских сел, и могла сравнивать. Северные области казались куда уютнее и, пожалуй, именно потому, что селения в Денло и Нортимбраланде выглядели совсем как в Нордвегр. Здесь Гуннарсдоттер чувствовала себя как дома. Но жизнь вновь смотрела неласково — Нортимбраланд стал для нее так же опасен, как и Нордвегр в годы правления Эйрика.
Что ж… Не север Англии, так Нордвегр. Последнее, пожалуй, даже лучше. Едва шевеля рулевым веслом, женщина мечтательно смотрела в небо. Она думала о том, что теперь закончит порученное ей дело и вернется в Нордвегр вместе с сыном. Теперь, когда на севере правит Хакон, сын может вернуться и поселиться в родовом поместье, доставшемся от отца. А если вспомнить, что ему же будет принадлежать еще и соседнее поместье, Ранке[35], в котором отец Регнвальда, Бедвар, жил до того, как предъявил права на Ферверк, то Орму предстоит быть очень богатым человеком.
А она сможет поселиться с сыном. Или у дочери, которая вот-вот выйдет замуж за конунга. Или может ездить то туда, то сюда, пользуясь всеми возможностями комфортной жизни, и притом наслаждаться столь любимыми путешествиями по морю. Долго ли еще она сможет ходить на драккаре? Говорят, что женский век короток. Хильдрид усмехнулась, прикрывая лицо ладонью. А потом окликнула Харальда.
— Эй, весельчак! Может, сподобишься вернуть мне мои браслеты? Устье Узы уже из глаз скрылось.
— Слушай, ну зачем тебе браслеты? У тебя же таких много. А эти старые, потертые, — улыбался Харальд, ногой придвигая к себе сумку. — Оставь мне их на память, а?
— Чтоб тебе было легче рожать? — не принимая игры, хмуро ответила Хильдрид. — Давай возвращай, хитрец.
Викинги расхохотались. Скроив на лице недовольную физиономию, Харальд вернул Гуннарсдоттер ее украшения, и она с облегчением надела их на запястья.
Берег близ Хельсингьяпорта она встретила почти как старого знакомого. Своим домом его считать она не могла, и не собиралась, просто привыкла причаливать к этому берегу, подниматься к этим стенам, ночевать под этой крышей. Когда драккар ткнулся носом в гальку пляжа, и викинги перепрыгнули через планшир, подхватили корабль, она испытала облегчение. «Лосося» перенесли на руках на высокое место, и Хольгер подал Хильдрид руку, помогая спуститься на землю. Женщина с облегчением вздохнула.
На берегу, как всегда, работали люди — они собирали и тащили плавник, разгружали торговый корабль, судя по виду, пришедший откуда-то с юга, и на «Лосося», как всегда, покосились лишь вначале. Викинги были бичом Англии, их полосатые паруса наводили страх на все прибрежные селения. Но странно ожидать от северных воинов, что они на единственном корабле будут высаживаться с недобрыми намерениями близ одного из самых мощных бургов юга Британских островов. Раз высаживаются, значит, так надо.
Хильдрид полезла под палубу драккара и вытащила свои вещи. Порылась в сумке, но ни праздничной рубашки, ни красивого пояса не нашла. Покачала головой — привести себя в порядок перед встречей с конунгом Адальстейном никак не получалось. Женщина застегнула ремешки подкольчужника, натянула кольчугу и протянула руку за шлемом. Шлем, конечно, держал Альв — невыспавшийся и оттого хмурый больше, чем обычно.
Сперва отяжелевший от воды корабль подняли на камни повыше, а потом викинги Хильдрид, предводительствуемые женщиной-ярлом, стали подниматься по крутой тропке, громко именуемой дорогой. Они делали вид, что не обращают внимания на хмурые взгляды местных жителей, мнущихся на галечном пляже. К хмурым взглядам викинги привыкли, и сами не отдавали себе отчет в том, что под гнетом неприязни окружающих прижимались друг к другу плечами.
Хильдрид почувствовала себя свободнее, когда тропинка кончилась, перед глазами вместо камешков и пыльной земли развернулись щедрые луга, а в лицо ударил свежий ласковый ветер. Если бы не Нордвегр, родной Трандхейм и Хладир, в котором она выросла, близ которого училась ходить на кораблях, то, пожалуй, она искренне полюбила бы Хельсингьяпорт и области вокруг него. И сейчас, пожалуй, рада была вернуться туда, где провела несколько лет.
Но когда дочь Гуннара в сопровождении своих людей добралась до цитадели, ее ждала огромная неожиданность. Сперва ее изумили настороженные злые глаза стражников на воротах — воинов, которых она прекрасно знала, и которые должны были помнить ее, и молчание англичан во дворе. Все они стояли и смотрели на своих недавних соратников. В какой-то момент Хильдрид даже захотелось шагнуть назад, а может, даже броситься на берег, к своему кораблю, но на глазах у викингов это было просто невозможно.
И тогда по каменным ступеням донжона сбежал Орм в серой рубашке из небеленого холста и, подбежав, приобнял мать.
— Орм, где конунг? — спросила женщина, улыбнувшись ему. — Я должна передать ему несколько слов от Хакона.
— Конунг Ятмунд на охоте, — серьезно сказал Орм, незаметно погладив мать по плечу. — Но когда он вернется, разумеется, ты сможешь рассказать ему все о Хаконе. Все, что сочтешь нужным.
Хильдрид подняла бровь.
— Конунг Ятмунд? А Адальстейн?
Орм развел руками.
— Конунг Адальстейн умер. Так что конунгом теперь его брат.
— Что случилось с Адальстейном?
Дочь Гуннара обвела взглядом англичан, столпившихся вокруг. Они смотрели на нее кто как — хмуро, зло, равнодушно — но никто не смотрел с симпатией. Лица были когда знакомые, когда полузнакомые, а когда и новые — должно быть, брат покойного конунга привез с собой немало своих воинов. Хильдрид заметила, что Орм говорил на саксонском, причем куда чище, чем она сама, и на него поглядывали спокойно.
— Идем, матушка, — сказал он. — Идем со мной. А твоих людей устроит в замке Эвальд.
Сакс, на которого кивнул сын Хильдрид, был рослый и рыжебородый, совсем как скандинав. Он покосился на Хольгера без особой приязни, но без возражений отправился выполнять приказ. Хильдрид захотелось улыбнуться — она увидела вдруг в повадках сына манеру отца и его же дар. Регнвальд с первого же дня умел заставить других повиноваться ему.
Орм повел мать в донжон, на первый этаж, где на усыпанном соломой земляном полу стояли длинные столы. По стенам висели гобелены, а на той стене, что напротив входа — цветные щиты. Здесь конунг и его люди собирались по вечерам. На толстые деревянные столы слуги и рабы ставили огромные блюда, полные мяса, стопы лепешек и котлы с похлебкой — хватало на всех. Воины сидели на широких скамьях вдоль стен или столбов, подпирающих потолок.
Вечерами под деревянными сводами первого этажа донжона звучали крики, песни, смех и веселый гул. Веселья им прибавляла вкусная и обильная еда — мужчины становятся куда добрее, когда они сыты. Но сейчас, в неурочное время, здесь было тихо. Орм подвел мать к длинной скамье вдоль стены зала и посадил. Сел рядом.
— Расскажи мне о Хаконе, — сказал он.
— Сперва расскажи мне об Эйрике. Я слышала, будто Кровавая Секира договорился с конунгом Адальстейном и получил от него Нортимбраланд. Это — правда?
— Правда.
— Когда же он успел?
— Только это и успел, — Орм хмыкнул. — Конунга похоронили несколько дней назад.
— Кто его убил?
— Никто. Он заболел. Лекари ничего не смогли сделать. Они даже не поняли, что с ним случилось.
— Отравление?
— Матушка… Если бы было отравление, они бы поняли сразу.
Хильдрид встала и, глядя под ноги, прошлась по истоптанной соломе на полу от двери до почетного стола, стоявшего на дощатом возвышении. Подняла голову и посмотрела на щит Адальстейна, по-прежнему висевший на стене. Щит был большой, с начищенными до блеска скрепами, с широким умбоном, выкрашенный в красный свет, со следами зарубов, впрочем, старыми. Последние годы Адальстейн, некогда отличный воин, перестал выходить на поле боя, предпочитал следить за ходом сражения издалека, а то и доверял ведение войны кому-то из своих людей. За него войска водили его лучшие соратники. Ни один из них не ведал поражений — Адальстейн умел выбирать сподвижников.
«Вот и тебя нет на свете, друг мой, — подумала дочь Гуннара. — Идет время. Уходят из жизни люди…».
— Я слышала, Ятмунд не жалует скандинавов.
— Это не странно. Знаешь, что учинил Эйрик, как только появился в Англии?
— Что?
— Догадайся.
Хильдрид пожала плечами.
— И гадать не буду.
— Думаешь, стал обосновываться на новом месте? Ничуть не бывало. Начал разорять север Мерсии. Да еще позвал за собой всех жителей Денло, кто захотел последовать за ним.
— Да уж… Впрочем, он всегда был таким.
— Больше всего пострадали владения Ятмунда. Они и раньше страдали больше всех.
— Понятно. У него личный интерес.
— В какой-то степени. Видишь ли, когда Эйрик начал разорять север Мерсии, Адальстейну пришлись договориться с ним.
— И он отдал Кровавой Секире Нортимбраланд. Я об этом уже слышала.
— Ятмунд был категорически против. Он говорил о том, что позволять такому беспокойному херсиру, как Эйрик Кровавая Секира, вить свое гнездо поблизости — просто безумие. Мол, он не даст стране покоя, и гнать его надо поганой метлой. На что Адальстейн предложил Ятмунду отправиться и прогнать Эйрика, раз уж он так хочет.
Хильдрид рассмеялась.
— Сдается мне, я знаю, что он ответил.
— Он ничего не ответил. Промолчал. И Кровавая Секира получил Нортимбраланд. Правда, одновременно ему пришлось принять христианство.
— Об этом я тоже слышала. Ятмунда эта уступка с соседом не примирила?
— Нисколько. Он все время говорил, что как бы волк не прикидывался овечкой, он все равно остается волком.
— Что ж, я думаю, он прав. Боюсь, для Эйрика христианство является не более чем удобной маской.
— Ну что ж, в таком случае, он вряд ли может считаться христианином, — спокойно ответил Орм.
Что-то в его тоне показалось Хильдрид странным. Она оглянулась, посмотрела на сына — тот пересел с лавки на край стола и поглядывал на мать спокойно, почти безмятежно. Это был взгляд совершенно уверенного в себе и своей правоте человека.
У него был взгляд Регнвальда, который терпеливо слушал ее указания, зная, что все равно все сделает по-своему.
— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она.
— То, что теперь, когда Ятмунд стал конунгом, он вышвырнет Эйрика из Англии. Или так, или иначе.
— Ты об этом точно знаешь?
— Конечно. Мы с Ятмундом уже все обсудили. Конечно, принятое решение еще не окончательно, но… — он пожал плечами.
— Я вижу, что уж одного-то скандинава Ятмунд весьма жалует, — улыбнулась Хильдрид. — Если уж он с тобой обсуждает свои дела, то это о многом говорит.
— Что ж. Мы с ним друзья, — Орм улыбался. — Матушка, может, ты голодна? Твоих людей сейчас кормят, а ты тут сидишь — голодная, усталая.
— Я не так уж хочу есть. И не так уж устала.
— Тогда расскажи мне о Хаконе. До нас доходили слухи, что он стал конунгом, но как это произошло, я не знаю.
— Все получилось очень просто. Хакон объездил тинги, и на каждом пообещал бондам вернуть им все, что тем причитается по закону. Ты же знаешь, хороший крестьянин умрет за отчую землю.
— И не только крестьянин, — фыркнул Орм. — Я помню рассказы батюшки. И что же?
— И на каждом тинге его признали конунгом. Конечно, тинг области может признать хевдинга лишь конунгом своей же области. Но когда из областей сложился весь Нордвегр…
— Я понял. Он поступил, как и его отец, но только не военной силой, а силой договора. Хороший путь. Бескровный, — Орм слегка зевнул и почесал плечо. — Мне лишь странно, что он не стал преследовать своего брата, чтоб добить его.
— Хакон сказал, что он не желает убивать брата, если тот добровольно уступил ему страну…
— Добровольно…
— Ну, да. Я думаю, что конунг может быть благодарен Эйрику. Если бы старший сын Харальда Прекрасноволосого не довел бондов всех областей Нордвегр до крайности, не творил тьма знает что, они не отдали бы сан конунга Хакону с таким единодушием.
Ее сын слегка откинулся на краю стола и захохотал.
— Что ж, пожалуй. Но и Хакон молодец. Найти нужные слова на тинге не так легко.
— Ну что ты. Как раз очень просто. «Я верну вам ваши отчины, которые Эйрик отнял у вас» — что может быть проще?
— Ладно. Я понял — Хакон умней, чем я о нем думал.
— И теперь мы можем вернуться в Нордвегр. Конунг вернет тебе Ферверк, так что все устроится. Ты сможешь поселиться там, или же в Трандхейме, служить конунгу.
— Я не хочу служить Хакону. Меня вполне устраивает Ятмунд.
Гуннарсдоттер остановилась с поднятой ногой — она собиралась шагнуть на помост, где стоял почетный стол. Обернулась, сдвинула брови.
— Это сказано всерьез?
— Вполне, — под ее взглядом он поднялся со стола и неторопливо одернул рубаху, задравшуюся под ремнем.
— Ты имеешь в виду, что не хочешь возвращаться в Нордвегр? На родину?
— Нет, не хочу. Мне нравится в Англии, и здесь я хочу остаться.
— Как ты можешь, Орм? — негромко спросила Хильдрид. — Ведь в Нордвегр твоя родина. Там родился твой отец, твой дед и прадед. Там они жили и умирали. И теперь ты отрекаешься от всего этого, и все, что можешь мне сказать: «Мне нравится Ятмунд».
— Да, мне нравится Ятмунд. И он мне по вкусу больше, чем Хакон. И Англия нравится больше, чем Нордвегр. Я об этом уже говорил. Я помню отца и чту память деда, и не имеет значения, в какой стране я живу, в какого Бога верю.
— О чем ты говоришь, Орм?
— Я принял христианство, матушка.
Хильдрид сжала край стола. Она чувствовала, как что-то жаркое зарождается в ее груди, начинает бесноваться и сжимать горло. Перед глазами потемнело, а жар начал превращаться в боль, но женщина взяла себя в руки. «Вот странно, — подумала она с удивлением. — Что это со мной? Неужели придется идти к лекарю? » Она не додумала эту мысль. Перед глазами стремительно потемнело и тут же побледнело. Туман расцветили мелкие искорки. Издалека прозвучал голос Орма:
— Матушка, что с тобой?
Чья-то рука подхватила ее за локоть, она поняла, что это рука сына, и расслабилась. Регнвальдарсон подвел мать к скамье и усадил почти силой. Туман перед глазами рассеялся, и вместо бледных искорок появилось встревоженное лицо молодого викинга.
— Что с тобой?
— Ерунда, — она отпихнула сына. — Все в порядке. Объясни мне, что случилось? Что произошло? Или ты решил пойти по стопам Эйрика?
Встревоженное лицо Орма окаменело и стало холодным. Он долго молчал, как обычно поступал и Регнвальд, когда опасался, что может ляпнуть нечто необдуманное. Молодой викинг сосредоточенно смотрел на Гуннарсдоттер, и, будь ситуация менее напряженной, она, наверное, смутилась бы, как прежде смущалась под взглядом мужа. Но сын все-таки не муж. Теперь ее взгляд, обращенный на сына, стал не менее строгим, чем его.
— За кого ты меня принимаешь?
— Юношеская порывистость. Ты думаешь, что такой простой вопрос может быть решен так просто? Твоим холодным взглядом и возмущением? Ты крестился потому, что иначе тебе не так легко было бы воевать под знаменем конунга Ятмунда? Я права?
— А тебе не приходило в голову, что я мог сделать это по внутреннему убеждению?
— По внутреннему убеждению? — изумилась она. — Я не понимаю — чем тебя не устраивали боги твоих предков?
— Все могут ошибаться, даже предки.
— Поэтому ты и променял Нордвегр на Острова?
— Тех, кто из Нордвегр уплыл в Исландию, ты тоже готова обвинить?
— Я никого ни в чем не обвиняю. Я пытаюсь понять. Только понять, Орм!
— Тогда вспомни то, что было двадцать пять… двадцать шесть лет назад. Отец рассказывал мне. Ты его убеждала в том, что один конунг — благо для Нордвегр, потому что в каждой стране должен быть только один правитель, а не десяток.
— При чем тут правитель?
— Так чем же небо хуже? Оно едино, и не считаешь ли ты, что в небесах должен быть один Бог, как один конунг — в Нордвегр, в Англии…
Хильдрид ошеломленно смотрела на сына. Потом встрепенулась, отвела глаза, с трудом повела плечами. Она вдруг почувствовала, как давит на нее кольчуга, вздохнула, расстегнула ремень с ножом и мечом, стянула подшлемник.
— Помоги мне снять кольчугу.
— Да уж, — он вскочил. — Я должен был сам сообразить. Подожди.
Он помог ей снять кольчугу, сам расстегнул ремешки подкольчужника, свернул и бросил на стол. Глядя в его встревоженные серые глаза, женщина вдруг вспомнила своего сына малышом, который едва умел сидеть, но уже проявлял свой независимый характер. Обычно он вел себя тихо и покладисто, но уж если принимал какое-то решение, то ни за что не отступал от него, и никакие силы в мире не могли сдвинуть его с мертвой точки.
Ничье мнение, по большому счету, не имело для него решающей силы. Только собственная совесть. И если уж он выбирал свой путь, то следовал ему до конца.
Хильдрид подвернула рукава и посмотрела на золотые браслеты. После того, как Харальд кинул их к себе в сумку, к кольчуге и шлему, на золоте осталось несколько глубоких царапинок. Тонкие золотые ободки были покрыты языческими знаками, искусно и тонко вырезанные между двумя извилистыми полосками, символизирующими как стихию воды, так и неба. Она вспомнила глаза мужа, когда он надевал ей на руки эти украшения.
— Получается, ты предаешь не только родину своего отца, но и его веру.
— Зачем такие громкие слова, матушка? Если бы отец прожил немного подольше, или если бы ему на жизненном пути встретился толковый проповедник, уверен, он принял бы эту веру. И я сам стал бы христианином намного раньше.
— Этого не случилось, сынок.
— Матушка, разве ты сама не чувствуешь, что Бог один?
— Что я там чувствую — мое дело, — проворчала женщина, чувствуя, что становится похожа на Альва.
— Я не согласен, матушка. Почему же ты считаешь, что если мой отец заблуждался, то и я должен заблуждаться? И ты, матушка, — Орм нагнулся и посмотрел матери в глаза так проникновенно, то комок, застрявший в горле Хильдрид, едва не пролился слезами. — Ты ведь знаешь, что он заблуждался.
Хильдрид долго молчала. Потом ответила вопросом на вопрос.
— А что ты предлагаешь мне? Чему ты предлагаешь мне следовать, Орм Регнвальдарсон? Своей душе или своему долгу?
— Что ты называешь своим долгом? Ошибаться, потому что ошибался твой супруг?
— И отец, и мать, и все предки.
— Только поэтому?
— Орм…
— Матушка, ты же умная и сильная женщина. Ты единственная на моей памяти была достаточно мужественна, чтоб признавать свои ошибки, — Орм взял ее руку в свою и сильно сжал. Гуннарсдоттер невольно покривилась. — Я тебя прошу только об одном… Матушка…
— Что — поверить, как веришь ты?
— Нет. Подумать. Почувствовать. От сердца и от души. Твой долг — это твоя совесть. Если ты не хочешь думать так, как думаю я — это правильно. Так и должно быть. Я хочу, чтоб ничто в твоей жизни не заставляло тебя ослепнуть.
Хильдрид покачала головой. Она смотрела в пол, на растрепанные колкие соломинки, торчащие из-под ее ступней во все стороны. Со двора доносились крики, а на поварне громыхала посуда, оттуда наплывали соблазнительные запахи, и женщина вдруг поняла, что близится вечерняя трапеза. Издалека зазвучал рог, топот копыт — конунг Ятмунд возвращался с охоты. Скрип телег возвещал, что правителю повезло, и слугам придется спешно придумывать, как бы приготовить его дичину к ужину — чтоб поскорее и повкуснее. Оживление, охватившее замок от крыш до подвалов подсказывало, что близится время, когда на столе появится мясо, каша и самые лучшие пшеничные лепешки.

Глава 10

А к вечеру Хильдрид уже беседовала с Ятмундом. Он был младшим братом Адальстейна, но назвать его молодым правителем не поворачивался язык. Седина уже обильно разбавила темно-соломенную гущину его волос и бороды, морщин было немного, но зато глубоких. У Ятмунда были такие же ясные глаза и такой же глубокий голос, как у покойного старшего брата, но в остальном он почти совсем на него не походил.
Он не скрывал своей нелюбви к скандинавам. Когда брат покойного Адальстейна говорил ей о Денло и Нортумбрии, о тамошних богатых землях и торговых городах, она видела на его застывшем лице длинный перечень разграбленных городов, городков и монастырей, убитых и угнанных в рабство людей, пожженных сел. Глядя в его зеленые глаза с желтыми звериными искрами, в аскетическое лицо с глубокими складками на щеках, узкий подбородок и хрящеватый нос — лицо мученика или фанатика, в своей искренности доходящего до наивности — она думала о том, что Ятмунду лучше не принимать участия ни в каких договорах — добром это не закончится. Задумает ли он держать данное им слово или не задумает — любой человек, обладающий хоть каплей проницательности, тотчас прочтет по его лицу все его мысли.
Она слушала и дивилась — что такого Орм нашел в Ятмунде? Разве что признание собственных заслуг — конунг частенько поглядывал на Регнвальдсона и постоянно намекал на какие-то дела, которые они решали вместе. Новый конунг Британии говорил негромко и медленно, но внушительно и потому весьма убедительно. Единственное, что царапнуло Гуннарсдоттер в обращении правителя с ее сыном — брат Адальстейна почему-то звал Орма Олафом.
— Я Орм, — неизменно отвечал Регнвальдарсон.
А собеседник кивал и продолжал именовать его Олафом. Впрочем, и всех других скандинавов он называл так же, кроме, разве, Эйрика, которого он не называл никак, лишь иносказательно.
Рассказ о Хаконе Ятмунд выслушал очень внимательно, но хмуро.
— Все прекрасно, — изрек он. — И, конечно, замечательно, что воспитанник моего брата, видимо, сможет каким-то образом сдерживать своих подданных… Ну, словом, держать их подальше от Англии. Но именно благодаря ему моя страна обрела такую серьезную проблему в виде этого норманнского буяна и его выводка. Об этом факте не следует забывать.
— Такой исход и для самого конунга стал полной неожиданностью.
— Но он был вполне предсказуем. Если старшего сына бывшего конунга на севере так не любили, то очевидно предположить, что народ его прогонит, дай им только возможность.
— Тем не менее, Хакон в случившемся не виноват, — ответила удивленная Хильдрид.
— Хоть и не виноват, но он должен был покончить со своим братом, пока тот еще был в Нордвегр, и не превращать свою беду в беду Англии. Придумал бы что-нибудь, вот что я скажу. А ты, Олаф, — он ткнул пальцем в Гуннарсдоттер, — как посланник моего брата, должен был это подсказать. И настоять.
— Меня зовут Хильдрид, — клокоча, но сдерживаясь, очень холодно ответила она.
— Да, я забыл, что ты женщина. Но это и неважно. Теперь мне, как королю всей Британии, приходится все делать за него. Это очень плохо. Уверен — норманн с норманном справился бы скорее. Это правильно, — он оглядел залу.
Кроме Хильдрид и ее сына в трапезной, опустевшей после обильного ужина, сидели сподвижники Ятмунда и его лучшие воины. Их было не так уж и мало — за долгую жизнь брат британского правителя успел собрать под свое крыло многих хороших воинов. Некоторые из тех, кто служил Адальстейну, тоже сидели здесь. Оглядев их, Гуннарсдоттер вспомнила, что слышала о многих, и обо всех — только хорошее.
— Это очевидно, — продолжил Ятмунд. — Так что тебе, Олаф, и предстоит решать этот вопрос. Разумно, не правда ли? Кстати, возьми с собой свою матушку и ее людей. Я отдаю Нортимбраланд тебе. Земли богатые, обширные. У них единственный недостаток — их считает своими банда буянов и разбойников.
— Надеюсь, конунг, ты не отправишь меня завоевывать их с двумя отрядами воинов — моим и моей матушки? — рассмеялся Орм. — Тем более что уж свою-то матушку я с собой предпочел бы не брать.
— Конечно, Олаф, я дам тебе воинов, и не один отряд, и даже не два, — ответил Ятмунд.
— Моего сына зовут Орм, — сквозь зубы бросила женщина.
— Но насчет леди Воронье Крыло я не согласен — она опытный, умелый, матерый воин. Она может оказать тебе очень ценную помощь.
— Во-первых, не Воронье, а Вороново, а во-вторых, ты бы, конунг, еще б меня старой назвал.
— Ну, этого я бы не сказал, — рассмеялся Ятмунд. — Не будь я женат, я бы мог жениться на тебе. Разумеется, если б этот брак принес выгоду короне.
— Да уж, выгода — это вряд ли, — отмахнулась Хильдрид, немного разозленная манерой обращения с ней английского правителя. — Я хотела просить тебя, конунг, отпустить меня обратно в Нордвегр. Да и потом, я вроде бы не приносила тебе присягу.
— Ну, это поправимо, — хладнокровно ответил тот. — Ты сможешь принести присягу завтра или послезавтра. Из уважения к тебе я приму ее у тебя одной, лично и без лишних церемоний. А когда Кровавая Секира сложит голову, и Нортимбраланд окажется в руках твоего сына, я — что ж — могу и отпустить тебя, если хочешь.
Хильдрид открыла было рот, но тут же захлопнула его. Из зеленых глаз Ятмунда на нее смотрела глубочайшая и искренняя уверенность в себе и совершенное спокойствие. Дочь Гуннара была женщина умная, она в один миг поняла, что спорить бесполезно — ее просто не поймут. Она поднялась, когда поднялись и остальные. В открытое окно был виден огромный костер, разожженный у ворот, и тени стражников, толкущихся у него. На Британию спустилась ночь, высыпали звезды, и все сподвижники нового короля английского вдруг поняли, как они хотят спать.
Женщина невольно зевнула, припомнив, что уже которую ночь спит вполглаза. Орм подошел к ней, подхватил ее за локоть и потянул за собой.
— Идем, матушка, я отведу тебя туда, где устроились и твои люди. Там есть ниша, в которой имеется даже кровать. Само собой, она предназначена для тебя.
— Думаешь, я не дойду сама?
— Начинаю сомневаться. Матушка, тебя шатает.
— Тебе кажется, — решительно ответила Хильдрид, но руку выдергивать не стала. Несколько минут кони оба шли в полной тишине. — Ответь же мне — почему все-таки? Почему он, а не Хакон?
— Почему мне больше нравится Ятмунд? — Орм усмехнулся. — Потому, что он умен.
— Он — умен? — Гуннарсдоттер фыркнула. — Ты всерьез? Да он дурак набитый. Круглые пустые глаза.
Регнвальдарсон покосился на мать с интересом.
— И ты поверила? Ятмунд отлично умеет притворяться. Он не хочет отпускать тебя, потому и притворился глупцом, сделал вид, будто не понял. Вот и все. Для войны с Эйриком ему нужен каждый воин, а уж викингов, да еще лучших, он не собирается отпускать.
— Лучших? А ты мне льстишь.
— Не тебе. У тебя в отряде больше половины воинов моего отца.
— Регнвальду льстить не нужно.
Орм покивал.
— Тебе понравится Ятмунд. И поверь, он всегда держит свое слово. Если он сказал, что отпустит тебя после смерти Эйрика, то так он и сделает. Впрочем, если хочешь отправиться в Нордвегр раньше, можешь махнуть рукой на Ятмунда. Ты ему присягу не приносила и ничего не должна.
— Ты говоришь так, будто разрешаешь мне.
— Ну, так что ж, — улыбнулся молодой мужчина. — Я — самый старший мужчина в семье. Я, скажем так, не разрешаю, а советую. Настоятельно. Даже требую. Матушка, отправляйся-ка на север сейчас, не жди результата — незачем тебе лезть в эту мясорубку.
— Тебе никто не давал права распоряжаться мною мой родной, — холодно ответила женщина.
— Отец наказывал тебя беречь.
Она остановилась, словно запнулась о порог, прямо посреди коридора, пустого и гулкого. Под каменными сводами гулял ветер, он отозвался в душе Хильдрид чем-то знакомым. По привычке потянув носом воздух, она подумала: «Будет буря. И большая». Но ничего не сказала. Где-то в душе у нее потянуло тоскливо и сладостно. Аромат бури и слова сына, так похожего на отца… Гуннарсдоттер осторожно подняла ладонь к лицу и прижала ее ко лбу.
— Отец ничего не мог наказать тебе перед смертью, — сказала она тихо. — Ты не мог говорить с ним перед смертью. Он умер далеко от дома.
— Я видел его во сне, матушка, — тихо ответил Орм. — В ту ночь, когда он умер. Я тогда не знал, что это та же ночь. Но он пришел ко мне и сказал, что теперь я должен заботиться о матери и сестре. И я ему обещал.
Женщина повернулась и посмотрела на сына снизу вверх.
— Я думаю, что в свои годы способна сама о себе позаботиться. А насчет Эйрика… Что ж, пусть будет Эйрик. Не могу же я оставить своего сына без помощи.
— Тебе тоже отец наказывал?
— Нет, — она улыбнулась. — Но когда я первый раз взяла тебя на руки… Ты не представляешь, какой ты был маленький, красный, голозадый…
— Мам…
— Орущий, лысый и грязный. И такой хрупкий.
— Да уж. Теперь я не хрупкий. Теперь я очень даже, — Орм напряг мышцы руки и потряс ладонью вверх-вниз. Даже под рубашкой было видно, какой он крепкий, хоть, подобно отцу, не отличался коренастостью, был гибким и стройным.
— И, тем не менее, я считаю, что сама способна решить, что мне делать, — она толкнула дверь в залу, где вповалку спали викинги ее отряда. — Приятных снов в предвиденье бури, дитя мое.
— Бури? Ты уверена? — Орм насторожился.
— Уверена. Завтра ближе к вечеру, — Хильдрид шагнула в темноту и густое тепло залы. Плотно закрыла за собой дверь.
Она мягко потрогала Альва за плечо, и он тотчас проснулся, поднял голову со свернутой кульком пустой котомки. Она едва видела его в слабом свете, отбрасываемом тлеющими в камине углями, но и без всякого света разбирала его лицо, выражение, даже мимику — она знала его не хуже, чем саму себя, могла предугадать, что он скажет или как повернет голову, и свет ей был не нужен. Альв мягко поднялся с соломенного тюфяка, на котором спал, вопросительно пошевелил бородой.
— Идем, — прошептала она едва слышно. Она боялась разбудить кого-нибудь из викингов, хотя и понимала, что те, уставшие до смерти, вряд ли проснутся и от крика.
В нише за задернутым пологом действительно стояла кровать, застеленная льняным бельем — неслыханная роскошь. На кроватях спали далеко не все. В Нордвегр такое могли себе позволить только хозяин поместья и его супруга, а остальные раскатывали свои постели как попало и где попало — на скамьях, если везло, на полу, если приходилось. В углу стоял светец с воткнутой щепкой и подставленной лоханью. Мягко ступая, Альв нырнул под полог и вскоре вернулся с угольком на ладони — от весла мозоли у него было просто каменные, нечувствительные даже к огню. Хильдрид со вздохом облегчения скинула пояс и куртку, потянула с себя рубашку. Помедлив, Альв обнял ее сзади, поцеловал в плечо, щекоча ее бородой.
— Ты устала?
— Я как раз и хочу отдохнуть, — зевая, ответила женщина, развязывая ремешок на штанах. — Как мне надоела неженская одежда. Хочу платье.
— Я тебе подарю.
— Ну, и что я буду с ним делать? Будет валяться в котомке.
— Ты противоречишь сама себе.
— Да. Потому что нам предстоит снова тащиться в Йорвик. В Нортимбраланд.
— По Эйрикову душу?
— Конечно.
Альв ласково провел жесткой ладонью по ее плечу — эта ласка, которая показалась бы другой женщине не лаской, а издевательством, была женщине приятна. Усталая, она закрыла глаза и позволила уложить себя в постель. Новая, нестиранная льняная ткань царапала кожу, но Гуннарсдоттер не обращала внимания. Она вытянулась на кровати с наслаждением — последние дни приходилось спать скорчившись — и позволяла мужчине касаться себя.
— Ну его, этого Эйрика, — проворчал Альв. — Давай вернемся в Нордвегр. Пусть наши рвутся в бой — они все еще слишком молоды.
— Эйнар тоже?
Эйнару не так давно перевалило за шестьдесят, и оба, конечно, помнили об этом. Альв едва слышно хмыкнул — и Хильдрид-то разобрала только потому, что его губы были у ее уха.
— Брось. Пусть британцы возятся с ним — нам-то зачем. Он не вернется в Англию, это понятно. Не вернется, ну, и хорошо. Думаю, Хакон не будет этим огорчен.
— Пока Эйрик жив, Хакон не сможет спокойно править Нордвегр.
— Оставь. Не будет Эйрика — будет что-нибудь еще. Невозможно Хакона решить все проблемы, — проворчал викинг. — Собираемся в Нордвегр, — но когда она болезненно пнула его в бок, хрюкнул и замолчал.
— Собираемся в Нортимбраланд. И все, хватит об этом. Давай спать — я устала.
Несколько дней Хильдрид, заинтересованная словами сына, присматривалась к Ятмунду и пришла к выводу, что Орм, пожалуй, прав. Новый конунг Англии действовал очень просто — он слышал только то, что хотел слышать. Когда ему противоречили, он попросту пропускал противоречия мимо ушей. Конечно, далеко не всегда. К советам он прислушивался охотно, но когда решение было уже принято, обсуждать по его мнению было нечего. После нескольких попыток Гуннарсдоттер поняла, что убедить конунга в чем-либо невозможно. Она и сама не заметила, как умудрилась дать ему присягу.
Конечно, присяга по сути имела для нее очень мало значения. Если бы Хильдрид и ее люди решили вернуться в Нордвегр, не дождавшись разрешения конунга, он не смог бы достать их там и тем более отомстить за предательство. Стран в мире много, в любой из них при желании отряд викингов мог найти приют и службу. Необязательно было служить именно Ятмунду. И необязательно следовать присяге. Но Хильдрид понимала, что держать слово важно для нее самой, а не для брата покойного Адальстейна, на которого ей по большому счету наплевать.
Ее сын, получив Нортимбраланд, взялся за дело с такой уверенностью, что можно было не сомневаться — армию он наберет немалую. Как оказалось, в Англии существует немало сыновей мелких владетелей, водящих дружины, которые мечтают о собственных землях. Обещая поместья и села, он знал, что к нему стянется немало желающих подраться с викингами Денло за богатства и земли. Соберется немало местных херсиров, которые будут рады признать щедрого Орма правителем Нортумбрии, потому что они понимают — иначе, чем из его рук, им неоткуда будет получить собственные владения. Качая головой, Гуннарсдоттер шутила, что Орм и Хакон похожи друг на друга, действуют одинаково и, видимо, их ждет одинаковый результат.
— Интересно, если Эйрик сбежит, то куда он рванет на этот раз? В Валланд? — шутили викинги Хильдрид.
— Куда бы ни рванул, делов он еще наделает, — заметил Хольгер.
— Сомневаюсь, что рванет. Зачем ему, в Денло он найдет себе сколько угодно сторонников, — ворчливо ответил Альв. — Он, говорят, тоже раздает земли направо и налево.
— Мне казалось, что норманны, вроде бы, так не делают, — сказал один из британских воинов Ятмунда, Кадок, которого не звали, но который пришел послушать — он тоже собирался драться с Эйриком.
— А чем норманны хуже других? Они тоже любят кушать хлеб и пить пиво. Для этого нужно растить зерно, и растить его на земле.
— А что — норманны сами роют землю? — поинтересовался другой англичанин.
— А что — за англичан это делают пикты? Или скотты?
— Нет, но рабы же…
— Рабы рабами, но не они же одни едят. У нас на севере работают все.
— Что — и короли?
Хильдрид не поднимала глаз от пола, и за плечами здоровенных мужчин была почти не видна, но когда она заговорила, все остальные замолчали.
— Конунг Харальд Прекрасноволосый был одним из лучших кузнецов Нордвегр. Я до сих пор ношу меч, который он выковал.
— Да? А еще чем он занимался?
— По дереву резал. Он был хорошим мастер.
— Да уж…
— Меч можно посмотреть? — спросил один из англичан. Гуннарсдоттер пожала плечами, вынула из ножен клинок, осторожно протянула рукоятью вперед. Осторожно не потому, что боялась обрезаться — по лезвию без опаски можно было провести пальцем, свой меч она никогда не пыталась заточить до бритвенной остроты, это ни к чему — а потому, что избегала касаться руками металла — под пальцами тот мог заржаветь. — Да, хорошая работа.
Гуннарсдоттер — единственная женщина в обществе нескольких десятков мужчин, собравшихся в общей зале, чтоб обсудить грядущее завоевание Нортимбраланда — ткнула сына локтем в бок.
— Итак, сколько тебе потребуется времени, чтоб собрать армию, юный хевдинг?
— Матушка, я полагаю, не пройдет и полугода.
— Что ж, это, конечно, замечательно, но во-первых, воевать принято летом — не тяни до Зимней Ночи. А во-вторых, доходят слухи, что Эйрик тоже не зевает. Говорят, что он отправился в Дюплинн. Или в Хлюмрек[36]. Куда-то на запад. Собирать людей. В Хьяльтланде[37] и на Северных островах он вроде как уже побывал.
— Откуда ты это знаешь? — вскинулся Орм.
— Купцы рассказали. Я сегодня покупала холст. Кстати, нортимбраландский. Отличный холст.
— Что еще тебе рассказал купец?
— Многое. Но об Эйрике я ничего больше не услышала.
На берегу готовили корабли — драккар Орма, «Змей», доставшийся ему от отца, драккар Хильдрид, «Лосось», и другие драккары. Несмотря на открытую нелюбовь Ятмунда к скандинавам отстаивать его интересы были готовы четыре отряда викингов, большинство из которых, как ни странно, происходили не из Денло, а с севера. Адальстейн был достаточно умен, чтоб привлечь под свою руку многих норманнов, на службу которых никогда не жаловался, а его брат был умен достаточно, чтобы не гнать их прочь.
И теперь, когда Нортимбраланд был поделен одновременно между последователями сразу двух херсиров, викингам предстояло встретиться в бою с викингами. Впрочем, для них это было самым обычным делом. В бою они встречались и на родине, и далеко от нее — разные отряды викингов могли служить разным государям. Жители Нордвегр, конечно, давно забыли о тех временах, когда за земли или добычу разные племена скандинавов сражались с другими — халейги воевали с ругиями, а ругии с трандами — но сталкиваться в бою приходилось. Наблюдая за тем, как смолят ее «Лосося», Хильдрид вспоминала о Регнвальде Прямоногом.
Прямоногий был нелюбимым сыном Харальда Прекрасноволосого. Конунга однажды в жизни угораздило потерять голову от красивой дочки финна, смуглой, черноволосой и большеглазой девицы, которую в Нордвегр называли Снефрид — как ее называли по-фински, не знал никто. Девица оказалась не слишком-то покладистой. Он женился на ней, потому что иначе не смог ее получить. Почему у него не поднялась рука убить ее отца и взять красотку силой, он и сам не понимал. Снефрид родила конунгу четырех сыновей. Что уж она там по ночам делала с Харальдом, никто не знал, но на шесть лет их брака конунг совершенно забыл обо всем на свете. Он занимался только женой.
А когда она умерла, любовь быстро сменилась ненавистью. Чтоб отвлечь Прекрасноволосого от мыслей о покойной супруге, к нему привели жреца, и тот послушно прошамкал что-то о приворотном зелье и колдовстве. Харальд пришел в ярость и приказал никогда при нем не поминать имени прелестной дочки финна. Уснувшей вечным сном Снефрид было уже все равно. А вот ее сыновьям — нет. Когда отец прогнал их, они были еще слишком малы, чтоб начать свару. Но зато было предостаточно доброхотов, которые ринулись в драку «в защиту детей». Как это бывало всегда, со временем Харальд оттаял и признал, что сыновья не виноваты в том, что их мать — колдунья, позволил воспитывать их, как полагается, посулил в будущем положенные владения.
Регнвальд Прямоногий, младший сын Снефрид, стал первым братом, на которым Эйрик опробовал свой знаменитый топор. Любимый отпрыск Прекрасноволосого с детства был единственным человеком в Нордвегр, которому отец позволял все. Конечно, по Скандинавии ходили слухи, будто сын Снефрид занимается колдовством, но о ком же, как не о сыне колдуньи, говорить подобные вещи? И была ли сама Снефрид колдуньей, или просто умной, красивой и чувственной женщиной, от которой мужчины теряли головы — никто не знал наверняка. Из всех четверых Регнвальд был самым смуглым, больше всех похож на финна, и потому ему тут же приписали сорок, а то и пятьдесят колдунов в дружине.
Харальд Прекрасноволосый отдал Прямоногому Хадоланд, а потом пожалел. Область была богатая, а как раз в то же самое время конунг начал задумываться, как он был неправ, наплодив такое количество сыновей, каждого из которых нужно наделить владением. Эйрику не стоило большого труда убедить батюшку, что без Регнвальда в Нордвегр будет лучше. Кто распускал слухи о колдовстве, так и осталось неизвестным, но этими слухами воспользовался именно Кровавая Секира. Глядя, как стареет отец, он начинал задумываться и о том, что братья — это потенциальные соперники на сан конунга, которые поодиночке ему, конечно, не смогут противостоять, но вот все вместе — вполне.
У него была прекрасная дружина. Для верности он взял еще сорок человек у отца и попросту сжег брата вместе с поместьем, всеми его людьми, женами и рабами. Это убийство в песнях скальдов превратилось в героическое сражение с колдунами, но Хильдрид-то прекрасно знала цену «подвигам» Кровавой Секиры. Он был отличным воином, этот старший из выживших отпрысков Харальда Прекрасноволосого, но везде и всюду предпочитал выбирать дорогу попроще. Может, именно поэтому Эйрик и не видел ни одного поражения?
Регнвальд Прямоногий стал первым в длинной череде смертей среди потомков первого конунга Нордвегр. О несчастном сыне Снефрид рассказывали, об остальных молчали, и все было представлено так, будто дети Харальда просто сами по себе потихоньку перемерли, в большинстве не оставив наследников. Те же, что остались, вряд ли могли рассчитывать на что-то большее, чем одно-другое хорошее поместье. Хакон мог считать, что ему повезло, когда батюшка решил посчитаться с конунгом Адальстейном и одновременно подшутить над ним. Хильдрид вспомнила, какое лицо было у Торы, когда женщина узнала, что ее единственного отпрыска увозят на Британские острова. Женщине Нордвегр гордость не позволяла плакать и жаловаться, и она лишь смотрела — взгляд как у раненой птицы — но на глаза наложницы конунг тогда не обратил никакого внимания.
Теперь Тора, наверное, счастлива от того, от чего прежде убивалась. Вот они, превратности судьбы.
— Неужели отец тогда и бровью не повел? — спросил Гуннарсдоттер Кадок, один из ближайших сподвижников Ятмунда, который был родом из Бретланда[38], из Гвиннеда, но служил брату Адальстейна и пользовался его огромным доверием. Он был высокий, крепкий, хоть и тощий, и быстрый, темно-русый, почти темноволосый, с внимательными серыми глазами, отлично владел оружием, и притом обладал несомненным талантом наставника, поэтому иногда натаскивал в драке старших мальчишек при дворе короля. Кроме того, Кадок знал несколько языков, и на нордвегрском болтал, как на своем родном.
— Повел, конечно. Я помню, как он ждал — что ему скажут ярлы. Он опасался, что они его осудят за… ну что ж, скажем прямо, за самое настоящее убийство сына.
— Осудили?
— Никто. А Эйрика и вовсе хвалили, как за настоящий подвиг.
— Вот так ерунда. Колдуны иногда бывают полезны. Конунг мог бы воспользоваться помощью сына и его подручных и покончить со своими врагами.
— Во-первых, конунг считал себя слишком сильным, чтоб прибегать к такого рода низким уловкам, а во-вторых, никто никогда не рассказывал хоть о каком-нибудь колдовстве, которое сотворил Регнвальд.
— Ну что ж. Тут все понятно. Отец решил избавиться от неудобного отпрыска. Потом то же самое случилось и с другими сыновьями этой Снефриды?
— С каждым свое. Да.
— Кто бы сомневался, — Кадок покачал головой. Потом покосился на Хильдрид. — Я давно хотел тебя спросить… Только не решался.
— Ну?
— Как так получилось, что ты — женщина — оказалась во главе дружины? Я прежде не слышал, чтоб y норманнов сражались женщины.
— Как получилось? Да как-то само собой. Уверяю тебя, очень многие женщины Нордвегр смогут постоять за себя, если придется. Они, правда, не ходят в походы, не облачаются в кольчуги, не обязательно берут мечи, но если попытаешься обидеть мою соотечественницу, можешь получить отпор от нее самой. Такое бывает. Нас всех учат, что свою честь нужно отстаивать при любых обстоятельствах, как угодно. Потерявший честь теряет все. Даже свободу. Даже жизнь.
— Хм… — ответил Кадок. — Теперь мне понятно, почему ваш народ так опасен… Я слышал, будто ты в Нордвегр лучший кормчий. Это так?
— Лучший? Нет, не так. Я хороший кормчий.
— Я не отказался бы ходить на твоем корабле.
— Да? — она подняла бровь. — С чего бы? Я тебе так нравлюсь?
— Еще не знаю. Но я люблю необычное.
Они сидели на краю крепостной стены Хельсингьяпорта, над самыми воротами.
Она охотно согласилась поговорить с Кадоком, когда тот попросил об этом. Она не сомневалась, что разговор пойдет об Эйрике. Воин хочет присмотреться к будущему соратнику, с которым, быть может, придется прикрываться одним щитом, да еще узнать какую-нибудь важную информацию.
— У меня большая семья, — сказал Кадок. — Шестнадцать братьев, да их сыновья, да двоюродные братья, да троюродные… Общим счетом пятьдесят восемь человек. Мы договорились, что вождем буду я. Я не старший, но самый сообразительный, как говорят. И, к тому же, хорошо болтаю на разных английских языках…
— Да уж, — проворчала она. — Как я понимаю, мой родной язык уже стал одним из английских наречий, так?
— Ха, такая большая область, как Денло, говорит на нордвегрском. И Нортумбрия тоже. Язык, который лучше бы знать.
— У вас в Бретланде принято, чтоб вожди командовали собственными семьями? — спросила она, улыбаясь.
— Бывает по-всякому. Я вот что скажу. Все норманны у тебя в отряде — отличные воины. А у меня… Ну что ж, они все очень разные. Есть крепкие, опытные ребята. А есть и очень молодые. Если случится так, что бой будет на суше — ты не против, если мой отряд встанет рядом с твоим? А?
Гуннарсдоттер лишь усмехнулась. Она прекрасно понимала мысль Кадока — он хочет подпереть свои полсотни воинов викингами хотя бы с одного бока, может, уговорит еще кого-нибудь из викингов, чтоб встали с другой стороны. И тогда, быть может, его людям будет полегче — в окружении опытных воинов так обычно и бывает. Но вместе с тем ей было лестно, что к ней обратились.
— Почему нет. Мы еще поговорим об этом.
По стене сонно расхаживали воины Ятмунда, вооруженные короткими копьями, в шлемах и кожаных бронях. Они равнодушно поглядывали на дочь Гуннара и ее собеседника, украдкой зевали в ладонь… Делать им было нечего, но болтать нельзя, пялиться особо не на что, а нордвегрского они не понимали.
На лестнице, ведущей в башню, появился Орм, он огляделся, нашел взглядом мать и направился к ней. Подошел и вместо приветствия взял ее за руку.
— Пойдем.
— Куда? — лениво поинтересовалась женщина. Она пригрелась на солнышке и разомлела — ей не хотелось шевелиться.
Не отвечая, молодой викинг стащил мать с края стены и потянул за собой.
— Мы еще все обсудим, — крикнул ей вдогонку ухмыляющийся Кадок.
— Куда ты меня тащишь? — возмутилась Хильдрид, когда поняла, что сын ее не отпустит.
— Пойдем-пойдем…
— Куда ты меня тащишь, я спрашиваю?
— Не скажу.
— Это еще что такое? Почему это не скажешь?
— Потому что если я скажу, ты со мной не пойдешь, — флегматично ответил Орм.
— Орм, — она попыталась освободиться. Не тут-то было — сын держал крепко. — Прекрати. Я никуда с тобой не пойду.
Он молчал и тащил ее за собой. Они спустились по лестнице, прошли насквозь две башни и жилую залу, где у стен были уложены свернутые постели тех, кто здесь ночевал, выбрались во двор и пошли к воротам. Женщина поняла, что сын направляется куда-то за пределы замка, и снова возмутилась.
— Да что же это такое? Разве так положено обращаться с матерью?
— Прости, матушка. Я веду тебя в церковь.
— Куда? — она выдернула руку. — Это еще зачем?
— Я хочу, чтоб ты поговорила со священником.
— Я не хочу ни с кем говорить.
— Ну, что ж делать, — невозмутимо ответил он.
— Орм!..
— Ты обещала мне подумать. Беседа со священником — прекрасный повод подумать о религии.
— Я не хочу сейчас.
— Когда же еще, матушка? Подходящее время может никогда и не прийти.
— А ты торопишься. Куда, спрашивается?
— После гибели Эйрика ты вернешься в Нордвегр. Я ведь правильно полагаю?
— Правильно. Я хочу жить на родине, там, где родилась. И там, где умерли мои отец, мать и муж, хочу умереть сама.
— Тебе рано думать о смерти. Но если ты обоснуешься в Нордвегр, в Ферверке, мне до тебя будет уже не дотянуться. Так что приходится спешить.
Хильдрид остановилась, глядя на сына. У него было усталое лицо, на лбу и возле рта появились морщинки, но глаза сияли, как два озерца под лучами яркого солнца на чистом небе. Его юность жила в глазах, и неважно, появились ли на лице морщинки, или нет. Лицо сдержанное, но по взгляду никак не понять, шутит ли он, или говорит правду. К подобному выражению его лица она легко привыкла, ведь когда-то как же на нее посматривал и Регнвальд.
— Ты хочешь изменить мои мысли по своему желанию. Ты хочешь, чтоб я думала так же, как ты. Но мне не позволяешь попытаться тоже. Я хочу, чтоб после схватки с Эйриком, когда Кровавая Секира уснет вечным сном, ты вернулся в Нордвегр вместе со мной. Но, как понимаю, добиться от тебя согласия не смогу.
— Нет. Я буду править в Нортимбраланде.
— Ты решил поселиться в чужой стране потому, что здесь можешь рассчитывать на кусок земли побольше?
— И это тоже. Ятмунд прислушивается ко мне, а Хакон не станет.
— Почему ты так думаешь?
— Мы не нашли общего языка, — Орм пожал плечами. — Я понимаю, матушка, твое желание умереть на земле, где ты родилась. Я бы тоже этого хотел. Как перелетная птица, я прилечу умирать на родные скалы. Но это случится не скоро. Я еще очень молод. Я оставлю Нортимбраланд не раньше, чем мой сын сможет править в моем фюльке не хуже меня.
Хильдрид долго смотрела на сына. Едва сын упомянул о скалах, как она вспомнила горную тропку, парящий под лучами солнца густо-зеленый мох, серые в потеках камни, весенний запах влажной, напоенной жизнью земли, аромат сосновой смолы и юных почек. Это было двадцать шесть лет назад. Она захворала, и жених повел ее в горы, к лекарю. Женщина вспомнила, как тяжело было забираться в гору, и как трудно ей было передвигать ноги, и каким обычным показался ей дом колдуна, к которому она тогда направлялась, чтоб попросить у него помощи.
Домик колдуна, пахнущий сухими травами. Его глаза, внимательные и улыбчивые. Их пронизывающий взгляд. Рокочущий спокойный голос, пронизанный такой уверенностью в своей правоте, что не верить ему невозможно.
— Ты знаешь… Двадцать шесть лет назад я едва не умерла. От болезни.
Орм насторожился. А женщина продолжала:
— Меня вылечил один колдун. Там, в Нордвегр. А еще он мне сказал, что когда-нибудь, через много-много лет, здесь, в Англии, будет править женщина… Она будет моим потомком. Он так сказал. Не знаю, правда это или нет, но говорил он убедительно. И убежденно.
— Почему же нет? — спокойно спросил Орм. — Это отличное предсказание. Если мои дети будут жить здесь и править в Нортимбраланде… Если они будут править там, то и предсказание осуществится с легкостью. Хоть и странно, как это Англией будет править женщина, — сын покосился на мать и усмехнулся. — Ну да, ну да. Я понимаю — всякое бывает в жизни.

Глава 11

Подразумевалось, что именно Йорвик, сильный и богатый город, расположенный почти в самом центре Англии, станет самым сердцем событий. Подразумевалось, что первый шаг сделает правитель Мерсии, не желающий подтверждать щедрый дар покойного брата. А уж Эйрику предстояло отвечать. Он, конечно, не позволил бы Орму разгуливать по своей части страны.
На то и был расчет. Орма устраивало, если б удалось закончить дело поскорее. Тем более, в его армии было немало саксов, которые смотрели на войну иначе, чем природные скандинавы, к тому же оказавшиеся вдали от родных поместий — драться, конечно, дело полезное и почетное, но урожай важнее. Бесконечно держать их под своим знаменем не получится.
Да, молодой викинг обзавелся даже знаменем, правда, не мог считать его своим. На этом настаивал Ятмунд, потому что у саксов и христиан именно так было принято. Разговор короля и Орма перед выступлением войска Хильдрид услышала сама, так как Ятмунд сам явился в залу, где ночевали люди ее сына и их предводитель, и где Орм обсуждал с ними и с матерью, что будет лучше — идти в Йорвик на корабле или тащиться по земле.
— Лошадей я уже видеть не могу, — сказал он. — Но голова должна быть с телом. А всех саксов на корабли не посадишь.
— В трюм набить! — предложил Харальд.
Викинги загоготали.
— Ну, так-то уж не надо, — сказал, придерживая дверь, Ятмунд. — Ты увидишь, Олаф, англичане отлично умеют биться.
— Моего сына зовут Орм.
— Да, конечно. Так вот, Олаф, в знак того, что ты выступаешь от моего имени, я даю тебе мой стяг. Ты должен будешь поднять его перед боем.
— Ладно. Только я Орм.
Ятмунд кивнул.
— Под этим стягом англичане встанут охотнее. Он освящен в Риме — я был там на паломничестве. И тебе бы не мешало, Олаф.
— Орм.
— Да, конечно. Еще ты можешь рассчитывать на пару сотен человек — они подойдут с запада. Но только две сотни.
— И то хорошо.
— Я распорядился, чтобы они отправлялись к Нортгемптону, куда они будут двигаться дальше, решишь сам.
— Не уверен, что мы дойдем до Нортингорда.
— У тебя будут гонцы, отправишь их. Разве мне нужно тебе это объяснять, Олаф?
— Орм.
— Да, разумеется.
— Знаешь, ради тебя, конунг, я, пожалуй, даже сменю имя, — рассмеялся Регнвальдарсон.
— Только попробуй, — возмутилась Хильдрид.
— Я был бы тебе очень благодарен, — серьезно ответил Ятмунд.
От его серьезности Гуннарсдоттер потянуло захохотать, и, хоть она и сумела сдержаться, лицо пришлось спрятать в ладонях.
План Орма провалился, как только стало известно, что Эйрик всех опередил. Война была любимейшим его занятием. В Хлюмреке он набрал немало воинов, к нему на двух больших кораблях присоединились молодые викинги, которым наскучило сидеть дома, заниматься хозяйством своих больших семей. Ему было все равно, кого грабить, и Кровавая Секира напал на Бретланд, на ближайшие прибрежные селенья — только пролив переплыть. Об этом стало известно быстро — беженцы, до полусмерти напуганные тем, что вытворяли его люди в захваченных деревеньках, на одном дыхании добежали до границ Мерсии, а уж оттуда гонцы принесли новость в Лундун[39] и Хельсингьяпорт.
Услышав эти вести, Кадок побелел. Он как раз сидел поблизости от Хильдрид, и женщина, больше заботящаяся о том, как ее драккар будет подниматься по Узе, и что с ним будет под стенами Йорвика, вздрогнула от его резкого движения, покосилась на бретландца с тревогой. Она ждала, что мужчина вскочит, закричит, потребует, чтоб войско конунга немедленно отправлялось спасать села Бретланда, но Кадок тут же взял себя в руки. Помолчав, он тихо сказал:
— Сдается мне, Эйрику Валлия[40] не так уж и нужна. Он нацелился на Мерсию.
— Ты веришь в то, во что хочешь верить! — крикнул ему кто-то, Гуннарсдоттер не разглядела, кто именно — в зале было тесно. За ужином собрались все ближайшие сподвижники Ятмунда и Орма, и все лучшие воины армии, а таких набралось столько, что каменные стены донжона, казалось, трещали под напором голосов и общего шума, и столы ломились под тяжестью яств, которыми нужно было ублаготворить всю эту ораву.
— Спорить будешь? Ну, посмотрим.
— Я согласен, — сказал Орм. — Вряд ли Кровавая Секира будет пытаться покорить Бретланд. Зачем ему этот небольшой захолустный уголок?..
— Но-но! — крикнул Кадок.
Все засмеялись. Не смеялся только Ятмунд — он молчал и очень внимательно слушал.
— Бретланд лежит слишком далеко от Нортимбраланда и Денло. Какой с него толк? Эйрик дает нам повод для схватки — что ж, очень любезно с его стороны. Гонцы говорят, что его армия направляется на восток. Мы выступим ему навстречу, — он повернулся к Ятмунду. — Если мой конунг не считает нужным предложить другой план.
— Действуй, Олаф, — ответил тот. — Чем скорее ты закончишь, тем лучше.
— Вечно получается так, что воевать мы отправляемся осенью, — шепнула Хильдрид Альву. Тот что-то неразборчиво буркнул в ответ.
Орм решил не тратить время даром. Уже на следующий день его войско отправилось в путь — личная дружина и отряд саксов короля по суше в сторону Северна, а драккары викингов — по морю, вокруг Корнуолла и в устье того же Северна. Предполагалось, что корабли поднимутся по реке до самого места сбора, и там их придется оставить.
Большая часть армии Орма отправилась на север посуху, а вдоль берега к устью Северна шли боевые корабли, набитые викингами. Среди них был и «Змей», где старшим Орм оставил уже немолодого и опытного Кетиля. Молодой Регнвальдарсон остался с пешими ратниками. Из Хельсингьяпорта и та, и другая часть воинства выступили почти одновременно, и прибыть в место сбора собирались тоже в одно время. Кораблям предстоял более долгий путь — чуть ли не в два раза — но и двигались они намного быстрее.
А войско набралось немалое. Адальстейну служило много викингов, они же привели сюда многих выходцев из Денло, тех, кому Эйрик не пришелся по вкусу. Некоторые норманны жили на землях британского короля, и признавали его власть. Тех, кто надеялся или наверняка рассчитывал получить свой кусок земли в Нортимбраланде, было еще больше. Большинство саксов, как это было им привычно, явились в войско пешими, кто-то верхом на коне, и в походе эта армия расплылась огромным пятном. Одни обозы чего стоили. Оценив цепким взглядом вереницу телег, Орм качнул головой и приказал обходиться вовсе без обозов. Он опасался, как бы Эйрик не опередил их и, разорив север Мерсии, где-нибудь ненароком не укрепился.
Это опасение сына Хильдрид вполне разделяла. Как-то само получилось, что десяток драккаров, спешивших к Северну, выстроились за нею, потому что «Лосось», которым она правила, оказался резвее всех кораблей «армады». Ночевали на берегу, спали вполглаза. Отдых длился лишь до тех пор, пока из-за темноты нельзя было продолжать путь. В устье Северна корабли вошли ранним утром, когда блеклый туман едва рассеялся, и в свете первых лучей солнца заиграла всеми красками хрустальная чистота ранней британской осени.
Течение в Северне оказалось не слишком сильным. Широкая величавая река — она не торопилась нести свои пресные воды в соленый океан, и драккары без труда поднимались вверх по течению силой одного ветра. Паруса были растянуты во всю ширь, но стоило ветру смолкнуть, как двое тут же скатывали его, а остальные рассаживались по румам, и на веслах корабль устремлялся вперед быстрее прежнего.
До места встречи оставалось всего ничего. Широкие просторы реки от ветра шли рябью. Деревья по берегам уже начали смурнеть, готовясь к холодам. Небо, кристально-чистое, с реденькими чешуйками облаков, уже не грело, как летом, оно казалось прохладным и строгим, как каменная плита. Каменная плита… «Мужество, мудрость, хамингия»… «Почему ты мне вспоминаешься, Реен»? — с нежностью подумала она.
А потом Харальд, сидевший на носу «Лосося» — он неотрывно смотрел на воду, для уверенности, что корабль не наскочит на мель, ведь Хильдрид не знала Северн, крикнул:
— Дымы!
Он был остроглаз. Викинги, сидевшие на веслах, начали оглядываться. Хильдрид вскочила, придерживая весло рукой. И действительно, над зеленой волнующейся грядой леса поднимался дым, лишь чуть темнее, чем облачка. Уже вполне различимый.
— Вооружиться! — крикнула женщина. — Альв, держи правило! — она посторонилась, пропуская викинга, и полезла под скамью за котомкой. — Держись стремнины.
— Не учи, не маленький, — проворчал он.
Гуннарсдоттер, вытащив сумку, посмотрела на него укоризненно, но ничего не ответила.
Викинги торопливо натягивали брони, у кого они были.
— Если они не дураки, то на берегах у них должны быть дозорные, — крикнул Хольгер.
— Когда жжешь деревню, некогда выставлять дозорных, — ответила Хильдрид, застегивая ремешки подкольчужника. — Вынула кольчугу. — Кто мне поможет?
Альв машинально дернулся, но от рулевого весла не отошел. Кольчугу у женщины взял другой викинг. Тяжелую «рубаху» из мелких стальных колец нужно было держать расправленной, а Хильдрид подныривала снизу, скукоживаясь и надеясь, что волосы не зацепятся за заусенец. Она, конечно, могла надеть кольчугу и сама, но это требовало больше времени, и движения выглядели забавно — мужчины начинали подшучивать.
— Держись ко мне поближе, — тихо проворчал Альв.
Женщина-ярл лишь холодно покосилась на него, и ничего не ответила. Замахала следующим за «Лососем» драккарам, но там тоже заметили дым, и уже заканчивали вооружаться. На кораблях старались хранить тишину, слышалось лишь позвякивание железа, глухой стук опускаемых на планшир щитов и тихие голоса. Потом и они смолкли. На переднем корабле не было ни одного мальчишки-новичка, никому и ничего не надо было объяснять. Пока драккар шел под парусом, но к берегу за мысом, вероятно, придется подходить на веслах, и быстро. Поэтому весла вставили в отверстия на бортах, но лопасти подтянули к самому борту — чтоб не тормозили движение. Чтоб опустить их на воду, потребуется всего пара мгновений.
Драккары скользили по воде, распустив паруса, опасные, как стая жалящих ос, бесшумные, как видения. Когда первый корабль обогнул мыс, и стал виден берег, где мертвыми китами лежали аски, а чуть дальше дымили соломенные крыши домиков, и уже почти затих бой, скрываться дольше было незачем, и Хильдрид махнула гребцам. Слаженно двигаясь, викинги опустили весла в воду, а парус опустили, и двое викингов принялись его сворачивать, сгибаясь, чтоб ненароком не попасть под стрелу, хотя для стрел было еще далековато. «Лосось» рванулся вперед, как рыба от рук рыболова.
За «Лососем» спешил «Змей», а следом — и все остальные.
На берегу их тут же увидели, раздались крики. Сколько нужно викингам времени, чтоб сбежаться на берег, оставив недограбленную полыхающую деревню? Как оказалось, немного. Видя, с какой скоростью они собираются вместе, Хильдрид поняла: эти — воины опытные и сильные. А присмотревшись к тому, как идет дело, она убедилась, что их очень много.
— Эй, Равнемерк, это Эйриковы! — негромко крикнул Хольгер.
Ей вдруг стало страшно. Она машинально скользнула взглядом по палубе, ища Регнвальда, чтоб в его облике, его спокойствии почерпнуть уверенности, но не увидела мужа. От чувства одиночества и бесприютности женщину пробило потом. Казалось, будто драккар ее одну несет на берег, где викинги, сбежавшиеся отовсюду, вытянулись длинным и плотным строем. Ощущение одиночества отозвалось головокружением, пропали звуки, пропал почти весь окружающий мир, остался только берег и викинги — почти все в доспехах, в шлемах, потрясающие оружием, выставившие щиты. Глаза Хильдрид расширились, влажная рука дрогнула на правиле, но незначительно — драккар продолжал лететь, и, высунувшись из-за щитов, ее викинги стали швырять в противника легкие копья, чтоб отогнать врагов от воды.
Тоска и одиночество, стиснувшие сердце Хильдрид, отступили прежде, чем нос корабля ткнулся в гальку берега. Она вспомнила, что Регнвальда больше нет, но есть Орм, и он ей верит. Он где-то на берегу, с основной армией. Где именно — узнать невозможно. Неизвестно, сможет ли он ей помочь. Но надо сражаться, никуда не денешься.
«А ведь ты можешь сейчас погибнуть», — подумала она. Но страха не испытала, только холод и кристальную чистоту мысли. Ей показалось, что время остановилось, остановился бег кораблей, и женщина вдруг вспомнила лицо священника, с которым говорила в Хельсингьяпорте тем вечером, когда ее потащил в храм сын. Он был рослый и очень щуплый, казался истощенным — настоящий постник. Он рассказывал ей о Сыне Божьем, который пошел на смерть ради других. Как обстоятельно объяснил священник, он сделал это ради того, чтоб указать людям путь.
— Но разве так уж важно, верю ли я в одного Бога, или в десяток богов? Что от этого поменяется в моей душе?
— Вера закладывает основу человеческого духа, — сакс слегка развел руками. У него было сосредоточенное и трагическое лицо. — Большая лавина начинается с маленького камушка. Ты кладешь первый камень в основание стены, когда начинаешь верить. Знаешь же, как говорят — принять Бога в сердце свое.
— Это злой бог, жестокий, — холодно ответила Гуннарсдоттер, косясь на Орма. Она напрягла память. — Зачем он отправил своего сына что-то там искупать? Зачем это было нужно? Что — без этого не мог простить… что там… грех простить — не мог?
— О чем ты говоришь… Бог устанавливает мировые законы, по которым все мы живем, которым мы должны подчиняться. Как же он может позволить себе творить, что в голову взбредет? Он должен соблюдать законы, которые сам же дал людям.
— Как конунг, — едва слышно ответила женщина, и священник нагнул голову, чтоб ее услышать.
— Именно, — сакс помолчал. — Как иначе научить людей ответственности за свои поступки? Только показав свой пример.
«Правильно», — подумала Хильдрид. Потом вспомнила собственных детей — и сына, и дочь.
А сейчас, сидя на корме корабля, который проскреб носом по гальке, и через планшир стали прыгать викинги, она ощущала, что впереди маячит какая-то отгадка, и достаточно лишь напрячься, да протянуть руку — и она твоя. Но не получалось, а подобное «подвешенное» состояние выводило из себя. «Нет, не зря на боевые корабли не допускают женщин, — с раздражением подумала она. — Бой, друзья гибнут, а я думаю о каком-то Боге…»
Она подняла лопасть рулевого весла, закрепила его и вынула из ножен меч. Тут же рядом возник Альв:
— Не лезь в бой, — сказал он и тут же помчался на нос драккара — перемахивать через планшир и кидаться в битву. По палубе он бежал очень забавно, торопливо переваливаясь с боку на бок — давала о себе знать раненная некогда нога, осенью она начинала ныть.
Хильдрид, конечно, пропустила слова Альва мимо ушей, но, добравшись до носовой части корабля, обнаружила, что следовать за ним ей ни к чему. Схватка кипела не на берегу, а прямо в воде, по колено, кое-где и по пояс. Мешанина драки превращалась в подобие чудовищной похлебки. С внезапной ясностью Гуннарсдоттер поняла, что сделала ошибку — причаливать на драккаре надо было не прямо перед деревней, а чуть в стороне, чтоб противник не смог помешать высадке.
Положение викингов Хильдрид и в самом деле оказалось не особенно завидным. Воины Эйрика встали стеной, и каждого, кто пытался выбраться из воды; простым напором опрокидывали обратно. Им проще было покончить с врагом здесь, чем позволить выбраться на берег и сплотиться. В драке по пояс в воде она, довольно ловкая с мечом, но маленькая и слабая по сравнению с мужчинами, была бы бесполезна.
Она схватила лук, который всегда держала при себе — старый, отполированный руками хозяев, тщательно завернутый в холщовую ткань, тщательно сберегаемый и в бурях, и в боях. Лихорадочно разматывая тетиву, она краем глаза заметила какое-то движение и резко пригнулась. Копье, брошенное чьей-то сильной рукой, лишь слегка щелкнуло ее по шлему, но от удара перед глазами слегка потемнело. Зажмурив глаза и сидя на корточках, как девочка, Гуннарсдоттер развернула вощеную жилку, стянула рога лука и выглянула из-за планшира уже со стрелой на тетиве. Заметив ее движение, один из викингов Эйрика метнул топор, но слегка промазал и лишь расколол край борта. В ответ он тут же получил стрелу в глаз и кувыркнулся навзничь.
Хильдрид не суетилась и не путалась. Момент слабости миновал, она больше не думала и не чувствовала — она действовала. Стрелы с тетивы ее лука слетали с такой быстротой, что это сделало бы честь любому лучнику. Конечно, не все стрелы попадали в цель, но свою роль они сыграли — часть викингов прикрылись щитами, среди людей Эйрика возникла заминка. Люди Хильдрид оказались достаточно сообразительны, чтоб этим воспользоваться, и как только возникла даже не брешь, а намек на брешь, туда немедленно кинулся Хольгер. Он был не слишком высок, но весьма массивен. Справа его прикрывал Торстейн, слева — Харальд, который хоть и не был особенно мощен, но зато быстро реагировал и ловко действовал мечом.
Клин викингов Хильдрид словно какая-то загадочная воля вколотила в массу викингов Эйрика. Теперь предстояло расколоть вражеский строй, это было нисколько не легче. В тесноте, где едва можно было повернуться — оба отряда жали изо всех сил — и руки-то не поднять. Не размахнуться толком, вместо того, чтоб наносить удары, они еле-еле стучали друг по другу, а иногда и тыкали, хоть это было не принято.
Спуская тетиву, Гуннарсдоттер покосилась вбок и, конечно, не попала туда, куда хотела, но зато заметила, что «Змей» и следовавший за ним драккар без имени поступили умнее, чем «Лосось» — они обошли скопище викингов Эйрика один справа, другой слева, и с них воины начали выбираться прямо на берег. Следом за ними камыши кинулись месить и викинги с остальных кораблей. Они и ударили в тыл отряду Эйрика.
Но отряд был большой, и сперва от напора на фланги вражеского войска викингам Хильдрид было не жарко, не холодно. Все они уже были мокры с ног до головы, и мечтали только об одном — выбраться из реки на берег. Они нажали раз, другой, и Эйриковы воины в конце концов подались, отступили, скорее даже не от тех, кто лез из воды, а от тех, кто ударил с боков. Чтоб встретить их лицом, приходилось отойти к догорающим домишкам селения. И они отошли, оставив в воде реки несколько бездыханных тел и троих раненых.
Среди них был и Торстейн. Он дополз до мелководья и ткнулся лицом в траву, измолоченную ногами. Хильдрид перемахнула в воду, прикрываясь щитом, бросилась к Торстейну, закрыла и его. Мужчина тяжело дышал, но с помощью дочери Гуннара сумел выбраться из воды. За спинами своих викингов женщина разрезала ремешки кожаного доспеха и стянула с него одежду. Взглянула на раны.
— Сможешь добраться до корабля?
— Не без помощи.
— Сейчас, позову кого-нибудь.
Вдвоем с Альвом, словно по волшебству появившимся рядом, они смогли помочь Торстейну забраться на драккар. Альв помог снять с раненого доспех и одежду, и Хильдрид занялась лечением. Она не обращала внимания на свистящие стрелы, на грохот и шум, на крики — отвлекаться было нельзя.
— Прости, я лечу плохо, — сказала она. Альв качнулся вперед, и в его щит громыхнуло брошенное копье. Женщина, над головой у которой раздался грохот и ругань Альва, лишь вздрогнула. Она вытащила из сумки завернутые в тряпку сухие травы, сунула их в рот — жевать.
— Раны — ерунда, — ответил Торстейн, морщась. Хильдрид выплюнула на кровоточащие полосы горькую кашицу, прижала пальцами и стала обматывать широкой холщовой полосой. — Ох, жжет.
— И хорошо, что жжет. Все, давай, ползи к мачте и сиди там.
— Дай мне мой меч и щит.
— Сейчас, принесу.
Схватка перетекла к поваленной на землю плетеной оградке деревни, а потом вдруг затихла. Предводитель отряда, бросившего недограбленную деревню, выбрался в первый ряд и, уставившись на Хольгера — тот, забрызганный чужой кровью, свирепо толокся впереди и выглядел весьма внушительно, — спросил:
— Вы кто такие? Чего сюда пришли?
Говорил он зычно, и Хильдрид услышала его слова, даже притом, что находилась далеко. Она вцепилась в планшир свободной рукой и захохотала. Надо было сначала вступить в бой, убить по паре десятков человек, и лишь потом спросить — а что, собственно, происходит?
— Мы — воины Орма Регнвальдарсона.
— Кто это такой? Где он? — предводитель зашарил взглядом по отряду.
— Его здесь нет.
— А вы тогда чего тут делаете?
— Нет уж, сначала ты ответь — вы-то кто такие?
— Мы — воины Эйрика Харальдсона.
— Это Кровавой Секиры-то? — Хольгер говорил громогласно и с довольным видом оглянулся, должно быть, ища взглядом Хильдрид. — Угадали.
Дочь Гуннара поднялась и перепрыгнула через фальшборт. Выбралась на берег и начала пробиваться к Хольгеру. Разговор тем временем продолжался.
— Что здесь, интересно, делают воины Эйрика? Ему, кажется, полагается быть в Нортимбраланде. А здесь не Нортимбраланд.
— Ты-то кто такой, чтоб я перед тобой отчитывался?
— Орм Регнвальдарсон служит конунгу Ятмунду, — ответила за Хольгера Хильдрид — ее пропустили сквозь строй довольно быстро. — Это земли Ятмунда. Все понятно?
— Пусть твой Орм Регнвальдарсон сидит со своим конунгом Ятмундом и не лезет в дела Эйрика.
— Дела Эйрика? Если Кровавая Секира хочет грабить с полным правом, пусть отправляется в Нортимбраланд и грабит себе сколько угодно.
— Чтоб какой-то сопляк поучал моего конунга, что ему делать?
— Больше тебе нечего сказать? — холодно осведомилась Хильдрид. — Только ругань?
Викинги зашумели. Не понять было, кто шумел больше — та или другая сторона. Хольгер положил Гуннарсдоттер руку на плечо и мягко стал теснить ее назад, себе за спину. И вовремя — отряды вновь кинулись навстречу друг другу. Преодолеть расстояние в два шага им удалось в считанные мгновения. Хильдрид толкнули, она едва не упала и тут же поняла, что расслабляться не стоит — можно погибнуть, причем не от топоров и мечей противника, а от ног собственных воинов, если случайно упасть на землю.
Грохот и шум оглушал, и вскоре женщина перестала воспринимать звуки. Она нечасто оказывалась в мешанине боя, где схватка не распадалась на десятки мелких очажков. В обычном бою двигаться легко, есть где размахнуться, есть куда отступить. Поддерживать строй в первых рядах ей приходилось едва ли не впервые в жизни. Она выставила щит и нажала, как и ее соседи. Хотя Хольгер пытался убрать ее за спину, напиравшие викинги невольно вытолкнули женщину обратно.
Схватка еще не началась, оружие лишь поднялось, но еще не опускалось, воины пока еще жали друг друга щитами, будто мерились силами. А спор между Хольгером и предводителем отряда противника продолжался. Видно, человек Эйрика не считал Хильдрид достойной длительного разговора, ну, а Хольгер выглядел солидно — настоящий предводитель.
— Здесь мерсийские земли, что себе позволяет ваш так называемый конунг?
— А ты не указывай! Наш конунг делает то, что считает нужным.
— Ага. Привык разбойничать в родной стране, сюда приперся грабить?
— Какое твое дело? Да ты…
Чужак замахнулся, и вместо лица Хольгера тут же появился щит с помятым умбоном. Воин Эйрика замахивался не оружием, кулаком, а о том, что в кулаке — клинок, он просто забыл. Но этот жест вызвал ответ, и схватка закипела с новой силой. Дочь Гуннара стиснули с двух сторон, и сперва она с холодным чувством обреченности подумала — она погибнет оттого, что не сможет поднять рук, но у этого факта оказалась оборотная сторона. Все удары, которые были направлены в нее, принимали на себе ее соседи — те, кто мог поднять руки и могли размахнуться.
Потом теснота стала немного поменьше, и, припомнив все, чему ее учили, женщина подняла щит, закрывшись так, чтоб поверх него можно было все видеть, и чуть отвела назад руку с мечом, для удобства размаха. Она и не замечала, с кем обменивалась ударами — опыт и навык все делали за нее. Хильдрид подставляла умбон щита под удары мечей и топоров, куда-то била в ответ. Иногда клинок было трудно выдернуть обратно, и она понимала, что попала во что-то — либо в дерево или кожу щита, либо плоть. Но результатов своих действий она не видела. Единственное, что было очевидно — она еще жива.
Сперва отряд, напавший на деревню, был меньше, чем войско, пришедшее с реки. Но потом откуда-то из-за леса выбежал еще один, и немаленький, потом еще один, и перевес ненадолго оказался на стороне людей Эйрика. Заметив прибавление, викинги с четырех последних драккаров, пришедших из устья Северна, которые пока не вступали в бой, пристали к берегу чуть ниже по течению и, оставив корабли между деревьев, понеслись в битву. Берег уже не мог вместить такое количество сражающихся, и схватка постепенно переместилась на догоревшую деревеньку. Там едва курились остатки бревен, шесты, на которых держались соломенные крыши, сгорели совсем, и лишь то, что было закопано в землю, хоть как-то, но сохранилось. Меся ногами дымящуюся землю, викинги проваливались в ямы, которые остались на месте землянок, опрокидывали друг друга на бывшие накаты у сгоревших стен.
Никто уже не считал раненых и даже не вспоминал, с чего все началось. Да и важно ли? Викинги Эйрика прекрасно понимали, какие претензии могут к ним иметь воины Ятмунда, они ведь знали, что давно заступили на территорию Мерсии. Чего еще можно ожидать от воинов «конунга всей Британии»?
Порой битва затихала, когда обе стороны решали, что неплохо бы слегка передохнуть. Тогда схватка на оружии ненадолго сменялась схваткой на словах. Оскорбления так и сыпались. Обе стороны пропускали мимо ушей то, что говорилось им, потому что спешили высказаться сами.
— Ваш конунг уже привык бежать от сильного! — кричал Харальд. — Молодец против овец. Нет, чтобы выступить на Лундун — выбрал кого послабее!
— Молчали бы! Вы, прислужники Ятмунда! Упали до того, чтоб перед каким-то саксом лебезить.
— Сам боится встретиться с нашим конунгом — вас послал! Вас и вашего Орма… Какого там — Регнвальдарсона, так?
— Какой еще конунг? Конунгом вместо него давно уже стал Хакон. Какой Эйрик конунг? Сам отдал братцу власть, а теперь на что-то претендует?
— Он в Нортимбраланде конунг!
— Какой он конунг? Он за Нортимбраланд присягу приносил конунгу английскому.
— Ятмунду он присягу не приносил!
— Вы трусу служите!
— Это кто трус-то? Ятмунд от брата с войском не бегал.
— Да завяжи ты язык узлом, или я тебе его завяжу!
Схватка возобновлялась. Там, где стоял Харальд, прекрасно умевший бесить противника, битва начиналась быстрее, по краям словесная перепалка затягивалась. Но, впрочем, как только фланги понимали, что центр уже дерется, сперва вяло, а потом и с примерным пылом начинали драться тоже. Ровных участков было маловато, и вытянуться единым строем оба отряда не могли, поэтому с неизбежностью битва из цельной схватки превратилась во множество драк.
Как только появилось свободное место, рядом с Хильдрид появился Альв, схватил ее за плечо и дернул к себе. Ей казалось, что он косит глазом, хотя косоглазия у него никогда не было. Лицо было обезображено каким-то странным застывшим выражением, и Гуннарсдоттер с изумлением поняла, что это ярость.
— Я тебе сказал не лезть в бой! — заорал он, но в шуме боя его крик прозвучал почти сдержанно. — Я тебе сказал — держись в стороне!
Женщина ненадолго задержала на викинге спокойный взгляд. Под наглазьями он видел ее глаза, которые показались ему безмятежными.
— Если ты еще раз позволишь себе заговорить со мной таким образом, — сказала она спокойно, — ко мне ты больше не подойдешь.
— Я буду тебя охранять, хочешь ты того или нет!
— Я тебе не собственность, чтоб ты мной распоряжался! — взбесилась Хильдрид. Она сильно оттолкнула его и, отвернувшись, ринулась в бой.
— Нашли время выяснять отношения, — крикнул ей незнакомый викинг, мимо которого она пробежала. Брошенную фразу сопровождал смех, он казался неуместным в битве.
Дочь Гуннара даже не обернулась.
Бой затягивался. Время приближалось к полудню. Изнемогая, женщина постепенно начала чувствовать, что кольчуга изрядно весит, что из-за меча болит запястье, а щит в левой руке становится все тяжелее. Она двигалась все медленнее, но ни одного удара кого-либо из противников не пропускала, потому что и противники тоже вымотались, и били уже далеко не так быстро, не так сильно. Вымотались все, и первое дыхание, кажется, уже иссякло, а второе еще не открылось. Удача не желала склоняться ни на чью сторону — количество воинов было приблизительно равно.
А потом отряд Хильдрид как-то незаметно поделился. Те, кто сражался в первом ряду, попятились, и на их место встали те, кому драться почти не пришлось. Альв, как всегда бывший начеку, оказался рядом с Гуннарсдоттер, ухватил ее за локоть и оттянул назад, к берегу, к кораблям. Она не сопротивлялась. Там уже лежали раненые, и несколько викингов возились с ними, поили их и обмывали раны. Альв черпанул из большого котла первой попавшейся кружкой и протянул воду Хильдрид — черпать прямо из реки было нельзя, в воде стояла кровь. Женщина жадно напилась.
Они оба молчали и не смотрели друг на друга.
Гуннарсдоттер стащила шлем и провела мокрой ладонью по лбу. Солнце поднялось и начинало жарить — конечно, не так, как в середине лета — но тоже от души. Даже теперь воины потели в своих доспехах и подкольчужниках, да так, что лишь привычный нос мог притерпеться к запаху. Посмотрев вверх, Хильдрид подумала, что лучше бы над ней развернулось пасмурное небо, серое, как беспросветность. Только дождя не надо, осенью дождь такой же холодный, как и воды широкой полноводной реки, берущей свое начало в валлийских горах.
Взгляд женщины скользнул по водам Северна и застыл. Солнце гуляло по зеркальной глади, которую кое-где морщил ветер, а кое-где — течение, слепило глаза, и лишь потому, что Хильдрид ходила на кораблях с четырнадцати лет, она умела смотреть вдаль сквозь это сияние. И отчетливо разглядела квадратные полосатые паруса и приподнятые носы нескольких драккаров. Верить не хотелось, и Гуннарсдоттер была бы только рада, если б могла решить, будто ей показалось. Но ей не показалось.
Еще несколько мгновений потребовалось женщине, и она, приглядевшись, узнала драккар Эйрика Харальдсона — этот шел самым первым. Следом спешил еще один знакомый ей драккар. Вытянувшись, она показала рукой.
— Эйрик, — лаконично объяснила Хильдрид.
Стоявший рядом с ней раненый с котелком в руках — у него было перевязано плечо, но рана, судя по всему, была неопасна, поэтому он помогал ухаживать за остальными — вытянул шею, приглядываясь тоже, и странно вскинул головой, будто испуганная птица.
— Точно, Эйрик! — крикнул он.
Женщина-ярл торопливо натянула подшлемник, потом и шлем, и, несмотря на попытки Альва задержать ее, кинулась искать Хольгера. Впрочем, он оказался неподалеку — стоял, прикрывшись щитом от случайных бросков издалека, и пытался почесать в затылке. Но шлем здорово мешал.
— Ты видишь? — спросила она его, схватив за локоть.
Хольгер обернулся, посмотрел сперва на нее, а потом и на реку. Прищурился. Даже под шлемом и бородой было видно, как он поджал губы.
— Вижу.
— Что будем делать?
Хольгер пожал плечами.
— Ну… Драться. Что ж остается-то? Не бежать же.
— Нет, конечно.
Она качнула головой и плотнее натянула шлем. Посмотрела на небо.
«Скоро увидимся, а»? — подумала она весело. Перехватила щит.
Но тут откуда-то издалека загудел рог. Хильдрид вдруг почувствовала, как забилось сердце, подскочив чуть ли не к горлу, как день, еще мгновение назад казавшийся лишь преддверием к иному миру, засиял новым светом. Знакомый звук рога, который хранился на корабле ее покойного мужа, на «Змее», и который Орм взял с собой в поход.

Глава 12

Первыми до многострадального измочаленного берега добрались корабли Эйрика. Догадавшись, что это неизбежно, и сейчас у водного уреза разгорится настоящая бойня, часть отряда Хильдрид, встав стеной, защитила раненых и свой корабль. Полосочка людей получилась хилая, и за ее гнущейся, слабой защитой уставшие после боя викинги под градом стрел и копий принялись таскать раненых на борт «Лосося» — ближайшего драккара, на котором их можно было куда-то увезти. Хильдрид прежде никогда не думала, что способна таскать на себе тяжеленных мужиков, даже под угрозой собственной смерти, но, как оказалось, страх за себя не так силен, как страх за ближнего. И она подставляла плечо под мышку очередного раненого, волокла его к кораблю. К тяжести собственной кольчуги добавлялась еще тяжесть постанывающего сквозь зубы тела, и казалось, что нет сил сделать ни шага, но она делала, и не один. Там, у борта, сверху к ней тянулись руки, подхватывали раненого и затаскивали его наверх.
И, скача назад, Гуннарсдоттер думала только о том, что ребятам, сражающимся с людьми Эйрика, приходится еще тяжелее. Каково изнемогать под градом ударов — и не сметь сделать ни шагу назад, зная, что тогда погибнут твои беспомощные товарищи? На викингов валил во много раз превосходящий их по численности противник, а они держали. Пока.
Перед глазами Хильдрид мутилось, и, облизывая сухие губы, она думала: «Да помоги же мне, Альв»! — и сама не понимала, о ком она думает. Она дотащила до «Лосося» очередного раненого и, шатаясь, почувствовала, что сейчас упадет. Лицом в воду. В груди, слева, почти под мышкой, отдаваясь в плечо, что-то тупо заболело.
Она нагнулась, плеснула в лицо ржавой от крови водой — стало легче — на берегу подобрала щит и меч. Узкая полоска, противостоящая Эйрикову войску, стала плотнее, гуще — набежали еще ребята. Да и мертвых много лежало под ногами, если бы не пополнение, защита бы лопнула раньше времени. «Лосось» отчалил: его спустили на воду те же викинги, что помогали таскать раненых, в большинстве они были ранены легко, воевать пока не могли, но с грехом пополам грести или тяжести таскать им удавалось. Вяло покосившись в ту сторону, Гуннарсдоттер краем сознания отметила, кто сидит на правиле — Эйнар так себе кормчий, но отвести корабль ниже по течению, к остальным, сможет. Впервые с тех пор, как стала ходить на «Лососе», она смотрела на удаляющийся от нее корабль — часть ее души — но на этот раз в сердце почти ничего не дрогнуло.
Женщина отвернулась и посмотрела на закипающую в нескольких шагах от нее яростную драку. Строй воинов ее отряда (с какого-то момента всех, кто пришел вместе с нею по Северну, она начала считать своими, даже если не помнила их в лицо и по именам), несмотря на пополнение, прогнулся и собирался вот-вот порваться. Гуннарсдоттер присела на кочку, и, чувствуя, как медленно гаснет в груди болезненное пламя, стала ждать, когда битва докатится и до нее. Уже вот-вот.
«Странно, где Альв? Разве он не видит, что сейчас я ввяжусь в бой?»
Она посмеялась собственным мыслям и медленно встала с кочки — иначе битва застанет ее сидящей.
А из-за леса тем временем появился авангард войска Орма. Хильдрид покосилась в ту сторону. Впереди шли саксы, вооруженные большими щитами и топорами. Мечей у них было куда меньше, чем у викингов, потому что они не посвящали всю жизнь войне, и не спешили, заполучив хоть какие-то ценности, бежать к кузнецу с заказом — сперва меч, потом шлем, потом кольчугу.
Вслед за саксами шли воины в странной одежде, которая живо напомнила Хильдрид скоттов на севере Британии. Но потом она поняла, что ошиблась. Это были ирландцы; у этого народа мужчины так же, как у скоттов, носили короткие юбки, называемые килтами.
«Должно быть, Эйрик здорово досадил конунгу Кварану[41], если теперь он готов присоединиться к кому угодно, лишь бы расправиться с Кровавой Секирой и его ордой», — подумала она. То, что речь идет именно о Кваране, женщина не сомневалась. Некоторые из ирландцев несли полотнища на длинных древках со знаками Кварана, которые дочь Гуннара знала.
Глядя на приближающихся воинов, Гуннарсдоттер подумала о Кадоке. «Я буду с тобой», — вспомнила она его слова, сказанные на последнем ужине в Хельсингьяпорте, и сейчас краткое воспоминание успокоило ее. Может, ей просто легче было не чувствовать себя совсем одинокой в толпе озверевших в драке мужчин, не чувствовать себя совсем чужой.
Она шагнула вперед и вклинилась в строй. Справа, бросив деревню, вернее, то, что от нее осталось, и войско, с которым до того сражались, бежали викинги, в которых вновь пробудился боевой пыл. Тем временем, хоть новоприбывшие воины под началом Орма еще не добрались до первого отряда Эйрикова войска, но те уже развернулись к ним лицом. И викинги Хильдрид даже не попытались ударить им в спину, должно быть, не сообразили. Они все, как один, бросились на викингов, прибывших с реки.
— Назад! — завопила Хильдрид. — Назад! Обратно! Живо! — и побежала им навстречу, махая рукой. Ее жесты заметил Хольгер и тоже замахал руками. Викинги, не добежав до новоприбывшего отряда, стали останавливаться, некоторые повернули. В конце концов, внушить всем благоразумную мысль врезаться в тыл врагу дочери Гуннара не удалось, но примерно половина ее небольшого войска, сбившись в плотный строй, бросилась навстречу отрядам Орма. Они клином вонзились в арьергард строя Эйриковых воинов, и драка завязалась яростная.
На берегу, лицом к лицу с лучшими викингами Эйрика Кровавой Секиры, осталось меньшинство — не больше ста человек, недостаточно, чтоб удержать какой-то рубеж, тем более открытый, но достаточно, чтоб задержать. Сотня викингов — это не сотня хилых крестьян из Валланда, вооруженных косами и вилами, которые вряд ли продержатся хоть полчаса. Викингов нельзя миновать, не заметив, даже если за твоей спиной — в пять-шесть раз больше войск.
Тем, кто стоял, сдвинув щиты, на пути Эйрика, было весело. Они были здесь не одиноки, там, в сотне-другой шагов, как в котле, кипит сражение и ждет подмога. Не нужно безнадежно умирать, нужно лишь продержаться подольше, чтоб дать соратникам возможность покончить с той частью войска, что уже должна была вымотаться.
Схватка на берегу незаметно стихла. Не перемирие, нет — пауза, короткий отдых, начавшийся спонтанно. Викинги молча ждали, глядя друг на друга и ожидая, кто сделает первый жест. Люди Хильдрид устали — те, кто выжил, помнили совершенно нечеловеческие усилия, которые им пришлось приложить к тому, чтоб удержать врага. А воины Эйрика молчали в невольном уважении — такое упорство противника не могло не произвести впечатления. Стояли и смотрели, и каждый, будто оглохнув, не слыша шума боя и криков, доносящихся с другого конца ископченной деревни, наслаждался этим коротким мигом покоя.
А потом, раздвигая первый ряд своих воинов, вышел Эйрик — Гуннарсдоттер узнала его сразу же, как тот начал двигаться, потому что сын Харальда был без шлема — знак презрения к этой толпе врагов, вызов: мол, что вы мне сделаете? На нем был прежний доспех, приметный: в ворот и рукава кольчуги для красоты вплетены желтые медные кольца, а на груди были даже серебряные, несколько штук. И секира прежняя — большая, тяжелая, необычная по длине древка и ширине лезвия. Скорей уж двуручная секира. Но и щит тоже имелся, его, как полагается, Эйрик держал в руке. Чудовищная сила таилась в этом человеке.
— Ну? — прорычал он, обводя взглядом строй врагов. Уверенный в своей силе и непобедимости, он, казалось, возвышался над своими и чужими викингами, будто каменная башня. — Кто у вас предводитель?
На миг воины замялись. А что ответить? Кто у них предводитель? Об этом при прощании с Ормом у Хельсингьяпорта не было разговора.
Но прежде, чем кто-то успел назвать имя Орма Регнвальдарсона, Хильдрид решительно растолкала своих викингов и вышла вперед.
— Я.
Глаза Эйрика оборотились на нее. Задержались. Она была его на голову ниже. За наглазьями шлема сын Харальда не мог, да и не пожелал бы присматриваться к ней или ее глазам. Вряд ли он мог узнать ее по испачканным щекам или подбородку в потеках крови, оставшихся от ржавой воды, которой она оплескалась. Не мог он узнать ее — но узнал. Глаза Кровавой Секиры расширились.
— Ты? — спросил он.
— Я.
«Я давно мечтала встретиться с тобой в бою», — подумала она.
«Я давно хотел с тобой расправиться», — прочла она в его взгляде.
Кто знает, как и почему возникает между людьми любовь или ненависть? Каковы пути человеческого чувства, силы куда более мощной, чем разум? Хильдрид знала, что ненавидит Эйрика, хотя и не знала, почему. И теперь, глядя в его глаза, она вдруг поняла, что он тоже ненавидит ее. И тоже страстно. И тоже не понимает, почему.
Он шагнул к ней. Губы исказила улыбка. Шагнул, занося секиру — ни предупреждения, ни уговора — правда, они были и не нужны. Дочь Гуннара, казалось, вошла в один с ним ритм. Она чувствовала все его движения, и вовсе не душой или интуицией — чем-то более глубинным. Она даже не попыталась подставить под удар щит — она увернулась. Движения были плавные и экономные, собственное тело казалось ей совсем легким: наконец-то, пришло второе дыхание.
Секира рухнула вниз, как валун, а у самой земли развернулась плашмя и секанула по ногам. Прием, опасный для того, против кого направлен, поскольку необычен, но и тут Хильдрид не прозевала, развернулась и подставила щит, движением его направляя удар в землю. Сама она атаковала противника лишь для того, чтоб заставить его подставить щит, хоть как-то отвлечь его внимание, ослабить атаку. Ее удар был слишком слаб, чтоб его уязвить, если бы, конечно, не пришелся по голове. Уж тогда-то все бы закончилось немедленно. Но не так просто попасть опытному воину по голове.
В какой-то момент, уворачивась от верхнего удара, она оказалась совсем близко к нему, увидела ворот его кольчуги, выложенный под воротник подкольчужника, и грязную шею, складку на ней, уязвимую впадинку у полосы мышцы, уходившей за ухо.
Но ударить не успела — он отскочил тяжеловато, но с резвостью, неожиданной в огромном одоспешенном мужике. Секира тяжело взмыла над головой. Отдача в левый кулак Хильдрид, сжимавший перекладину щита, была сильной, даже пальцы заболели, но она будто не чувствовала этого. Она отражала удары, рубила в ответ мечом, и обмен ударами получался традиционным, словно эти двое встретились не в бою, а на хольмганге, судебном поединке.
А вокруг стояли и, затаив дыхание, наблюдали за схваткой викинги. Прежде они стояли, вытянувшись двумя рядами, лицом друг к другу, но потом тем, кто держался сбоку, стало плохо видно, и ряды превратились в круг. Викинги Эйрика и Хильдрид смешались. Да и кто бы мог отличить одних от других? Всех их породил единый народ. Многие из них родились в Нордвегр, кто-то — в Области датского права, многие могли быть друзьями, многие были дальними родственниками.
И сейчас, пока шел поединок между двумя предводителями, они забыли о том, что совсем недавно дрались, и вот-вот снова начнут — как только рухнет один из предводителей.
И, конечно, каждый желал победы своему. Но воины, за которых стояла Хильдрид, понимали, что у нее почти нет шансов убить Эйрика. Понимали — и все-таки надеялись. Как можно тому, кто вышел сражаться за всех, не желать победы?
Хильдрид никогда не думала, что способна так ловко уворачиваться. Она чувствовала себя совсем молодой, как, может быть, лет тридцать назад. Ее толком не учили драться на мечах, но брат или его наставник, старый викинг Эйстейн Торвальдсон, иногда развлекались — брали палки и начинали ее гонять. Заставляли уворачиваться, прыгать, изгибаться — это считалось одинаково полезным и приличным как для женщины, так и для мужчины. Мало ли, что может быть в жизни. Мечом или топором крутить представительнице слабого пола все-таки странно, для этого мужики существуют, но иметь об оружии представление, уметь в руках держать и уверенно действовать, если на тебя напали, необходимо.
— Если нападет мужчина, — объяснял Эйстейн, — не пытайся перебороть его силой. Это невозможно. Ты всегда будешь слабее мужчины. И всегда будет меньше опыта, даже если я стану учить тебя рубиться, как ты того хочешь. У мужчины опыта будет больше. Так вот не пытайся его победить силой. У тебя есть преимущество — ты гибче, ловчее. Запомни — ты должна уворачиваться, уходить от ударов, почаще нанося ответные удары, чтоб он не знал, чего от тебя ожидать. Быстрее, дольше… Мужчина вымотается, и у тебя появится шанс зарубить его. Ясно?
Хильдрид кивала. Она никогда не участвовала в судебных поединках, самых трудных из возможных, но не раз и не два скрещивала меч с мужчиной. Теперь она вспомнила слова учителя — а что еще могло поддержать ее? Ситуация, несмотря на весь опыт Гуннарсдоттер, была критическая. Эйрик слишком силен, чтоб с ним могла сражаться женщина.
Раз или два секира проходила слишком близко от нее, может, даже слегка цепляла. Женщина не замечала. Она сопротивлялась, отбивалась от Эйрика изо всех сил, и даже время от времени наносила удары противнику, причем довольно чувствительные. Рулевое весло, у которого она просидела больше четверти века, закалило ее и укрепило не только руки, но и все тело. Она имела дар не уставать очень долго. Потом, правда, за это приходилось расплачиваться, и, конечно, с годами возможности ее становились меньше, а время отдыха — длиннее. Но что за беда? Главное — выжить и выручить своих товарищей.
В какой-то момент секира стала ходить медленнее, может, едва заметно, и все-таки Хильдрид обратила внимание, воспряла духом. Но мысль сбила движение. Меч ее ударил в щит, и тут сверху рухнула секира, прижала клинок к умбону. На лице Эйрика мелькнула насмешка. Хильдрид, действуя по наитию и предваряя его действие (нетрудно догадаться, что он собирался сделать дальше — хорошенько дернуть и вырвать меч, а потом тут же ткнуть секирой ей в лицо), она выпустила из пальцев рукоять, сложила правую ладонь в кулак и, не долго думая, врезала старшему сыну Харальда по челюсти.
Костяшки онемели от удара. Челюсть у Эйрика оказалась каменная. Мужчину занесло вбок, он всхрапнул, словно лошадь, которую силой подняли на дыбы, потерял равновесие, и, чтоб не упасть, попятился на два шага назад. Это дало Гуннарсдоттер время, чтоб подхватить с земли меч и поудобнее перехватить щит.
Кровавая Секира повернулся к ней всем телом, как поворачивается кабан, у которого вовсе нет шеи. Глаза у него налились кровью, на подбородке слева отпечаталось алое пятно — след ее удара. На лице застыло выражение ненависти — наверное, действительно не слишком-то приятно получать по челюсти, даже от женщины. Особенно от женщины. Он вдруг отшвырнул щит и схватил секиру двумя руками. Занес над головой.
Двойную силу такого удара Хильдрид не смогла бы отразить щитом, тот просто раскололся бы. Она отскочила, и секира глубоко вонзилась в землю. Эйрик рванул ее на себя, как дровосек, и тут женщина в развороте полоснула его мечом. Она действовала на инстинкте, которому ее опыт сам диктовал, что делать, и когда клинок врубился в потную шею старшего сына Харальда Прекрасноволосого, она лишь уверенно завершила движение, тут же развернулась и выставила перед собой щит, готовясь принимать удар.
Удар последовал, но он получился слабым, умбон выдержал. Хильдрид щитом увела секиру Эйрика в сторону, и тут, подняв глаза, с ужасом увидела, что знаменитое оружие сжимает в руках безголовое тело. Уткнув секиру в землю, тело стояло, а голова откатилась в сторону. Дочь Гуннара взглянула на тело, потом на голову с оскаленными зубами, и задышала чаще. А тело стояло. В безмолвии стояли и викинги, пораженные таким необычайным зрелищем. Они ждали, а обезглавленный Эйрик все не падал. Справившись с собой, женщина-ярл подошла и сильно толкнула его в плечо. Лишь тогда тело убитого рухнуло на землю.
Викинги стояли, в молчании глядя на нее. В первый момент она ждала, не понимая, что произошло, и что сейчас происходит с ней. Она смотрела на лежащего врага, будто не могла заставить себя понять, что победила одного из самых лучших воинов Нордвегр, что одолела и выжила, а Эйрик — нет. Голова кружилась, руки ослабели, ноги подкашивались, а Хильдрид не понимала, что с ней. Усталость? Или что-то другое?
Она взяла себя в руки, вздохнула несколько раз и развернулась к строю воинов теперь уже покойного Эйрика. С заметным трудом занесла меч и решительным шагом направилась к ним, надеясь, что ее намерения очевидны. Тот викинг, на которого она смотрела, невольно сделал шаг назад — должно быть, вид женщины, только что расправившейся с Кровавой Секирой, был страшен, да и мысль о колдовстве не могла не прийти ему в голову. Но потом он опомнился и изготовился к бою.
И тут же опомнились воины Хильдрид. Они внезапно сообразили, что их предводительница в одиночку собирается напасть на целое войско, ринулись вперед, за нею. Две армии схлестнулись, но даже в грохоте оружия о щиты не потонули яростные крики. Топча бездыханного Эйрика, викинги Хильдрид дрались с викингами Кровавой Секиры, выкрикивая: «Равнемерк!» Первые несколько минут Гуннарсдоттер дралась в полную силу, а потом появившиеся справа и слева воины ее отряда ненавязчиво оттерли ее из переднего ряда, вскоре и вовсе вынудили отойти назад.
Викинги Эйрика, конечно, были поражены и даже подавлены его смертью в поединке, тем более от руки воина такого невзрачного вида. Далеко не все знали, что Эйрик сражается с женщиной, Хильдрид была просто невысоким юнцом. Но отступать они не собирались, викингам непривычно сдаваться. Они яростно сопротивлялись, но все-таки отступали — понемногу, полегоньку, к своим кораблям.
Причина скоро стала ясна — с другого конца деревни бежали саксы с ирландцами. Должно быть, на том конце битва затихала, и Орм отправил часть людей на берег, расправляться со свежими силами Эйрика Кровавой Секиры. Саксы не хуже викингов врезались в строй врага и рубились не хуже — краем глаза Хильдрид замечала, как воины Кровавой Секиры медленно отступают, и чем больше саксов ввязывается в бой, тем быстрее идет отступление.
Рядом с Гуннарсдоттер возник Альв, и женщина испытала облегчение — значит, он жив. Викинг, забрызганный чужой кровью, с раной на щеке — к ней он прижимал ладонь — с порванными и окровавленными на колене штанами, смотрел на Хильдрид пристально и испытующе.
— Да-да, я знаю, — сказала она, с трудом улыбаясь. — Я знаю, что меч нельзя выпускать из рук. Я больше не буду.
— Даже не представляю, что тебе сказать, — ответил он. Отблеск улыбки в его чертах окреп, как вечерний морской бриз. — Ты вроде и сама все знаешь, а оружие из рук в бою выпускаешь. Ты понимаешь, что уцелела чудом, дура? Как же можно так поступать?
— Интересно, как иначе я могла бы оттолкнуть его от себя?
— Ну, что уж теперь говорить.
Он потянулся к ней и обнял за плечи. Он был без шлема, нагнулся, прижался к ее плечу рассеченной щекой. От него исходили волны любви, в которых дочери Гуннара было приятно и спокойно, как ребенку в объятиях матери. Женщина призакрыла глаза, наслаждаясь этим чувством. Она кому-то нужна, ее кто-то любит всем сердцем. И дело не в том, что она любила Альва — в своих чувствах к нему она никак не могла определиться, но то, что он — не Регнвальд, дочь Гуннара понимала слишком хорошо. Дело в том, что если женщине не о ком заботиться, и если о ней не заботится никто, если она не испытывает любви и не чувствует своей нужности, она дичает, как пес, попавший в волчью стаю.
— Залижи мне щеку, — попросил викинг и нагнулся.
Она осмотрела рану — мелочь, царапина, но даже такая может воспалиться. Можно, конечно, и промыть, можно наложить травы, но самым верным способом считалась в таких случаях слюна — целебная, как полагали. Хильдрид потянулась и стала зализывать Альву щеку. Это было похоже на ласку, на поцелуй, но сейчас дочери Гуннара было не до ласк. Женщина попыталась оторвать край рубашки, но ткань была надежная, новая, льняная, и ее ослабевшим рукам не поддавалась. Тогда она отошла в сторонку, к потоптанным кустам, где на паре веток еще сохранились листочки, и оторвала несколько. Приложила к щеке Альва.
— А на колене у тебя что?
— Да… — он махнул рукой. — Неважно. Рана. Да и у тебя тоже…
— Я не в своей крови.
— Ты уверена?
С дальнего края почти совсем уничтоженной деревни, топоча, бежали саксы, пока еще оставшиеся там, на опушке леса, резались с остатками войска Эйрика. Войско, которое привел с собой Регнвальдарсон, было больше, чем армия Кровавой Секиры, и состояло отнюдь не из вчерашних крестьян. Воины короля были не хуже, чем лучшие викинги Нордвегр, но, может быть, чуть менее знамениты. Но в большинстве своем саксы, выросшие в деревеньках на берегах моря, с детства учились драться и не понаслышке знали о викингах. Они с яростью ввязывались в схватки со своими давними, почти традиционными врагами, и те отступали. Войско Эйрика все таяло в числе.
Появился и Орм, окруженный своими ярлами, он огляделся и направился к Хильдрид. Рядом с ней к тому времени встал не только Альв, но и Хольгер, и Харальд, вполголоса ругающийся на того противника, который умудрился краем щита сломать ему нос.
— Да не сломал он его тебе, — возразила ему Хильдрид. — Если б сломал, это было бы видно. Врезал сильно, вот и все. Вот и болит. Не нервничай.
— Где Кровавая Секира? — спросил, подходя, Орм.
— Хорош, — зло проворчал Альв. — Сперва об Эйрике спрашиваешь, а не о собственной матери.
— Где матушка, я и так вижу, — ответил Орм. Кивнул Хильдрид. — Ты ранена? Вся в крови.
— Кровь не моя.
— А это что? — спросил он, взяв мать за руку. Она скосила глаза вниз и с изумлением увидела, что правый рукав разорван почти у самого края короткого кольчужного рукава, а левый — у локтя, и оба окровавлены. Вот, должно быть, почему ослабели руки. Боли, впрочем, она никакой не чувствовала. — Альв, отведи-ка ее к лекарю. Один у меня там, на опушке, устроился.
— Не распоряжайся мной, я не признавал тебя своим ярлом.
— Признал конунгом, Альв, раз выступил в моем войске.
— Не надо делить власть, юноша, да еще после боя, да еще с собственной матерью, — устало сказал Хольгер. — Особенно с Равнемерк, которая билась с Эйриком и победила его. Будь же ей хоть за это благодарен.
Орм посмотрел на Хильдрид. Глаза его потемнели.
— Ты билась с Эйриком?
— Да.
— Так что же, у меня в войске не нашлось ни одного более подходящего человека?
— У меня в отряде, — нажала Гуннарсдоттер голосом, — не нашлось никого более подходящего, чем ярл. И довольно об этом. Не хватало еще, чтоб собственный сын учил меня, как поступать.
Альв, поддерживая за локоть, повел ее через остатки деревни, туда, где на перепаханном ногами поле — по остаткам колосков в грудах взрытой земли можно было с трудом догадаться, что здесь росли какие-то зерновые — лежали мертвые и умирающие. Обычное поле битвы, по размерам которого можно было судить о масштабах схватки. За полем начиналось пастбище, которое схватка тоже зацепила, а дальше — опушка леса, где устроился лекарь с помощниками. Второй лекарь был на корабле Хильдрид, вместе с перевезенными ниже по течению ранеными, но туда добираться было дольше, и по буеракам.
Покосившись на новоприбывших, целитель, возившийся с раненым в бедро викингом — тот громко стонал и запрокидывал залитое потом лицо, а в бедре сидела стрела, которую пытались вытащить — и отмахнулся свободной рукой, мол, раз на ногах стоите, так какие вы раненые? Альв посадил Хильдрид на свободном травяном пятачке, стащил с нее кольчугу, подкольчужник и рваную рубашку. Промыл и перевязал ее сам, и лишь после этого позволил заняться собой. Дочь Гуннара только теперь, после боя, почувствовала, насколько она устала, и как болят раны. Из-за них руки не слушались ее, и поневоле закрались мысли — а не загнивают ли они?
Гуннарсдоттер поняла, что с нее больше никакого толка. Она перебралась под одно из деревьев, ветки которого не мешали ей прислониться спиной к стволу и отдохнуть. Она сидела, неподалеку звучали стоны и ругань лекаря и его помощников, а ей было просто хорошо и просто очень спокойно. Не хотелось ни шевелиться, ни даже открывать глаза.
— Надо отдать тебе должное — ты истинный воитель, — прозвучал над Хильдрид голос Орма. Она открыла глаза — сын стоял перед ней и улыбался. — Воительша. Ты вполне достойна слов, выбитых на камне у могилы отца. Я бы сошелся с Эйриком в поединке с большим трепетом. Признаю.
— Конечно. Потому что тебя он бы скорее дооценил, — вяло ответила Хильдрид.
— Возможно, — Орм присел на корточки. — Хочешь пива, матушка?
— Хочу.
Он обернулся и кому-то махнул рукой.
— Сейчас принесут… Матушка, зря ты так. Я ведь едва не остался полным сиротой.
— Думаю, в свои годы ты вполне обошелся бы без матери. Большой мальчик.
— Дурная шутка. Впрочем, и Альв хорош. Я ему доверял, и был уверен, что он тебя не допустит в схватку.
— Готов перевалить на кого угодно обязанность оберегать свою матушку? — насмехалась она. — Ай-яй-яй, как же так?
— Альв не кто угодно. Насколько я понимаю, он еще моим отцом был выбран тебе в телохранители. А потом и заменил его, верно ведь?
В словах Орма скользнула нотка ревности — обычная ревность взрослого сына к любовнику матери. Хильдрид сощурила глаза, глядя на него снизу вверх.
— Я полагаю, мое ложе — не твое дело, сынок.
Орм развел руками.
— Не сомневаюсь. Только, раз уж ты живешь с ним, вышла бы за него замуж. Так было бы правильнее. А если родишь ребенка? Ты же еще молода.
— Сама как-нибудь решу, что мне делать. И отстань от меня, я устала.
Регнвальдарсон покачал головой и оглянулся. Ему помогли собрать для матери несколько плащей и устроить ее на земле с комфортом. Сын заботливо завернул ее и подложил под голову что-то мягкое.
— Поспи.
— А-а… — спохватилась она. — Битва закончилась?
— Уже почти.
— Что — все люди Эйрика полегли?
— Ну, кто-то сдался. Кто-то еще сопротивляется. И еще на трех кораблях сбежали человек двести пятьдесят, не больше. Ну что ж… Это еще немного.
— Я понимаю.
— Спасибо, матушка. Ты и твои люди замечательно отвлекли внимание воинов Эйрика. Мне рассказали. Скажу по чести, прежде я сомневался, по праву ли Хакон дал тебе сан ярла. Но теперь вижу, что был неправ. Отличный ход — ударить в лоб, чтоб остальные силы обошли отряд с боков и напали.
Хильдрид хотела сказать, что все зависит от того, как посмотреть на ситуацию, но промолчала. Слушать сына было приятно.
— Откуда же ты узнал, что воины Эйрика здесь, что мы с ними деремся?
— О, матушка, глазастые гонцы, которые шныряют по окрестностям впереди войска — очень полезная штука, — улыбнулся Орм.
— Хм… — ответила она озадаченно. — А ирландцы откуда?
— Просто Кваран отправился вдогонку Эйрику. Он высадился севернее Валлии, двинулся вглубь страны, и там мы встретились.
— И?
— Чужеземному конунгу не стоит воевать на чужой земле, чтоб не нажить лишних врагов. Своих ирландцев он отдал мне.
— А у тебя дар убеждать людей делать то, что тебе нужно, — протянула Хильдрид.
— А чем я хуже отца? — улыбнулся Орм.
После боя, который вскоре затих, мало кто мог по праву сразу же лечь отдыхать. Дел было много — позаботиться о раненых, приготовить пищу для живых, собрать тела умерших, решить, кто где, подготовить погребение. Орм уверенно распоряжался, где сложить костры для викингов, где хоронить саксов, с традицией которых огненное погребение как-то не сочеталось. То задремывающей, то просыпающейся Хильдрид он казался совсем взрослым.
Потом она перестала его замечать в краткие моменты восприятия окружающей действительности, а потом проснулась ночью. Темнота была расцвечена сотнями костров, а два, особенно огромных, горели посреди стертой с лица земли деревни, распространяя вокруг себя неприятный запах. Рядом с ближайшим костерком лекарь заканчивал перевязывать последнего раненого — даже в темноте, даже с расстояния было видно, что он буквально остекленел от усталости. Рядом с Гуннарсдоттер, на том же плаще, что и она, спал Альв. Когда она шевельнулась и приподнялась на локте, он опустил на нее свою горячую тяжелую ладонь и, не просыпаясь, прошептал:
— Спи, Хиль.
Женщина опустилась обратно на мягкую котомку, подложенную под голову, но сон не пришел мгновенно. В ожидании она смотрела сквозь обломанные ветви дерева (интересно, кому пришло в голову ломать ветки?) на усыпанное мелкими звездами небо, и вдруг задумалась о минувшем дне. О битве с Эйриком, о схватке насмерть, увенчавшейся ее победой. Кто подтолкнул ее в спину? Кто благословил? Неужели Белый Бог, единое божество, которому поклоняются здесь, в Британии, и в Валланде, и о котором только она и думает последнее время? Он благословил ее на поединок? Возможно ли? Он, говорят, плохо смотрит на убийства.
А это было убийство. Она с содроганием вспомнила безголовое тело, стоявшее, опираясь на секиру. Мерзко вспоминать, а вот лезет в голову, будто специально.
«Эйрик убит, — вдруг подумала она. — Все закончилось благополучно. Ятмунд отпустит тебя, и ты вернешься на родину, в Хладир, где родилась и выросла, где каждый кусочек земли или камешек дорог, где могилы родных людей, где к ним можно прикоснуться душою… Ты там не одинока, а здесь? Здесь — пустота. И больше не будут преследовать мысли о каком-то чужом Боге, которому нет места в твоей душе. Все предки верили в Одина и Тора, во Фрейра и Фрейю, разве можно их предать?»
— А ты уверена, любознательная женщина, что твоя преданность дедам и прадедам в том заключена, чтоб верить, как они? — прозвучал вдруг голос.
Она стояла в пустоте. Хотя нет, не пустота — но небо, щедро усыпанное звездами, только не над головой, а всюду. И по сторонам, и под ногами, и ничего больше, даже ощущения нет, что на чем-то стоишь. И нет чувства верха и низа. Спокойно, только странно.
А за спиной — кто-то. Нет, не человек, кто-то или что-то иное. Хильдрид не пыталась обернуться, посмотреть, кто же это — женщина знала, что это бессмысленно, и ничего она не увидит, потому что увидеть это глазами нельзя.
— Я не знаю, — ответила она. Или подумала, что ответила — голоса не прозвучало.
Лишь вспыхнул перед внутренним взглядом бледный угасающий свет — усмешка.
— Когда-то твои предки верили, что есть лишь скалистые земли Нордвегр, шхеры и море — и больше ничего. Они были неправы.
— Разные вещи. Я могу сесть на драккар и убедиться, что помимо скал есть еще южные виноградники, и даже страна, где живут черные, как головешки, люди. Но откуда мне знать, что на самом деле существует за гранью жизни и смерти? Как в этом убедиться, не перешагнув его?
— Дух человеческий не заключен в тиски смертного бытия. Он всесилен, ибо создан по образу и подобию Божьему.
Хильдрид не поняла, но не стала переспрашивать. Помедлив, она спросила:
— Так Вальхалла — или этот христианский… как его… рай?
— Каждому дается по вере его.
— Так как же я могу стать христианкой? Мой муж умер с верой в Одина. И крещение разлучит меня с ним навеки. Не так ли? Я во сне услышала как-то: «Женщиной правит любовь». Я готова погубить свою душу ради своей любви, — она усмехнулась высокопарности собственных слов. — Я — жена своего мужа.
Недолгое молчание, а потом легкий, ласковый смешок. Не за спиной — теперь Хильдрид казалось, что ее собеседник не позади нее и не сбоку, и даже не впереди — он везде сразу. Легкое дыхание, как прикосновение ветерка коснулось ее лба, и отступила усталость, и тяжесть в груди, будто налитая железом. Гуннарсдоттер попыталась отбросить с лица волосы, и ей это, кажется, даже удалось, хотя собственных рук и собственных волос она не почувствовала.
— Ну, — прозвучало это укоризненно, — не буду же я карать одного из вас за то, что он просто не дожил до своего момента истины. И не буду же я разлучать супругов, ведь они едины, это всем известно.
— Так что же… — рассмеялась она мысленно.
Но неведомый ее перебил:
— Всем известно, что если муж в семье — голова, то жена — шея. Куда шея повернется, то туда и голова смотрит.
— То есть, если сейчас я стану христианкой, то и мой муж окажется в христианском раю? Прямо так? И за какие же заслуги? — не без иронии спросила она.
— Разве он не достойный человек? — рассмеялась звездная ночь, окружавшая ее.
— Достойный. Только это вымогательство.
— Ничуть, — снова смешок, похожий на порыв ветра, которого здесь не могло появиться. — Это картина закономерностей. Ну, понимаешь, законы, которые вертят этот мир.
— То есть, если я умру христианкой, то Регнвальда тут же выдернет с Вальхаллы и швырнет в твой рай? Так? Вот уж он меня поблагодарит.
— У каждого свои представления о послесмертии. Каждому по вере его, я же говорил. Да и потом, — неведомый коротко вздохнул и добавил. — Жизнь ведь вечна. Какая разница, как выглядит рай? Какая разница, как он называется? Разве это существенно? Рай — лишь миг между двумя искрами вечности. Мелочь бытия. Представляешь, как будто мигнул глазами и снова смотришь.
— Ты заговорил почти как человек, — рассмеялась она.
— Во мне очень много человеческого. Ведь и я тоже — по образу и подобию вашему.
Они оба помолчали.
— Так что же теперь?
Еще один вздох, а потом и смешок. От этого смеха, казалось, ночь рассыпалась искрами, сотней-другой звезд, родившихся прямо сейчас, в это самое мгновение.
— Я тебя жду.
— А если я не приду? — крикнула она и обнаружила, что полусидит под деревом. Рядом спал Альв, его рука — на ее плече, тяжелая, усталая, ласковая.
— Спи, — сквозь сон пробурчал он.
На этот раз она встряхнула плечом, дала его руке соскользнуть. Викинг недовольно заворочался.
Хильдрид встала. Уже рассвело, не так уж много времени оставалось до восхода солнца, костры давно прогорели, и вокруг, прямо рядом с полем, где накануне умирали викинги и саксы, вповалку спали усталые воины. Жизнь берет свое, она всегда торжествует, и вряд ли мужчинам дурно спалось на земле, пропитанной смертью. Женщина подняла глаза — звезды исчезли, чернота превратилась в серую предрассветную хмарь. Было холодно, и, хоть под ногами не хрустел иней, ей показалось, будто она окунулась в ледяную воду. Со сна было очень зябко.
Разговор остался незавершенным, но, хоть это был всего лишь сон, он разбередил ее душу. «Твоя жизнь вершится во сне, — улыбнулась она мысленно. — И что же теперь? Пока не поверишь, будешь слышать голос… Кого? Кого ты слышала?»
Она вздрогнула всем телом от холода, стащила с Альва один из плащей, завернулась и пошла к берегу, к тому месту, где должен был вчера пристать «Лосось». Она плохо разобралась в окрестностях, и проплутала в леске, обнимавшем овраг, больше похожий на приток реки. Края его заросли камышом, внизу хлюпала вода, и, оступившись, Хильдрид вымочила ноги.
«Лосось» был причален, но не вытащен из воды. Викинги ограничились тем, что вынесли на берег якорь и зацепили его за деревья. Дозорный спал. Гуннарсдоттер примерилась врезать ему ногой, но пожалела — он был белый от усталости.
Она оставила плащ на траве, вошла в воду — все равно уж ноги мокрые — подтянулась и забралась на планшир. Корабль даже не качнуло, значит, стоит он прочно. Хорошо. На палубе, между румами спали или лежали в забытьи викинги. Здесь, на корабле, оставили самых тяжелораненых, тех, кого нельзя было шевелить. Многие из них не выживут, а кто-то, возможно, уже не выжил.
Хильдрид прошла по палубе, и вдруг встретила на себе взгляд. На нее смотрел Торстейн. Его губы кривились, сперва женщина решила, что он ей улыбается, но потом поняла — это не улыбка. Ему больно.
Она подошла, присела рядом с ним, и лишь тогда во взгляде мужчины появилось узнавание. В глубине его зрачков тлело страдание. Он опустил глаза, потом снова их поднял и с трудом взял ее за руку. Ладонь у него была горячая и потная.
— Это ты, Равнемерк, — с трудом выдохнул он.
— Что с тобой, Торстейн? Пить хочешь? Принести?
— Да. Палит изнутри…
Она прошла на корму, вынула из-под скамьи кружку на веревке, с помощью которой проверяла вкус морской воды и местонахождение корабля, и черпнула за бортом. Посмотрела — вода вполне чистая. Должно быть, кровь унесло течением. Она вернулась к мачте, возле которой, скорчившись, лежал Торстейн, и напоила его. Он был горячий, как печка.
— Лучше? — спросила она участливо. Огляделась, прикидывая, где может быть целитель, но не нашла. Должно быть, он где-то спал. С усилием уложив Торстейна на бок, она размотала одну из повязок. На ране запеклась влажная корка, а вокруг распространялась неприятная краснота. Хильдрид больно укусила себя за губу — эти признаки она знала. — О-ох…
— Да я знаю, — простонал он едва слышно. — Умру. Самое обычное дело. Ну и что… Я хорошо пожил…
— Торстейн!
— Умру, самое обычное дело. Увидимся в Вальхалле.
«А если ее нет»? — вдруг подумалось ей. Но она ничего не сказала, потому что, тяжело дыша, викинг продолжал:
— Но у меня там, в Хельсингьяпорте… у одной девицы… Эльфрид… будет мой сын… или дочь. Ты слышишь?
— Слышу.
— Я умираю — ты будешь жить. Позаботься о ней, слышишь? — он вцепился в ее рубашку. — Ты должна мне пообещать.
— Обещаю.
— Верю… — сказал он и разжал пальцы. Упал навзничь.
Торопливо подошел проснувшийся лекарь, отодвинул Хильдрид от Торстейна, присел на корточки и занялся раненым, что-то неразборчиво цедя сквозь зубы. Но Гуннарсдоттер никуда не ушла — она стояла и смотрела на викинга, на его бледное лицо с легким оттенком синевы и на его закатившиеся глаза.

Глава 13

Через день стало понятно, что Торстейн не выживет. Орм приказал оставить раненых на побережье, отдал матери три сотни человек и попросил остаться здесь. С остальными силами он отправился в погоню за остатками отрядов Эйрика, по пути «подчищая» отбившихся. Не догнал. Дойдя до границ Мерсии, он остановился и вернулся назад. Чтоб преследовать противника на его территории, следовало набрать еще войска — а осенью, в самую страду, это непросто — и вторгаться в Нортимбраланд через Денло, готовясь к упорным боям, а то и обойдя Денло по морю.
Хильдрид оставалась у развалин деревни. На второй день из леса прибрели несколько человек из местных жителей, которые успели удрать в чащу от воинов Эйрика — пара мужчин, три женщины и двое детей. Негусто. Их пришлось кормить, но зато они охотно помогали людям из отряда, который их не грабил и не убивал. Женщины ухаживали за ранеными, и у них это получалось порой даже лучше, чем у викингов. Не зря же традиционно роль врачевательниц отводилась женщинам — они должны были знать толк в целебных травах, накладывать повязки, следить за состоянием раненых.
Хильдрид сидела с Торстейном, держала его за руку и молчала. На второй день после битвы, к вечеру, он впал в забытье, из которого выскальзывал редко-редко. И если выскальзывал, то вспоминал только о своей женщине и ее еще не рожденном ребенке. Краснота вокруг ран становилась все гуще, потом приобрела синюшный оттенок, и лекарь, разведя руками, сказал, что здесь уже больше ничего не сделаешь.
— Это я виновата? — спросила его Гуннарсдоттер. — Я сделала что-то не так?
— Ты все сделала правильно, Равнвинге[42], — отмахнулся тот.
— Я не Воронье Крыло, а Вороново!
— Да-да, прости. Просто рана оказалась глубже, чем мы думали. И гниль проникла глубже. Когда я заметил, что пошла краснота, попробовал прижечь железом, но это не помогло. Ему просто не повезло.
Хольгер все чаще появлялся на корабле, откуда Торстейна не стали переносить, и когда понял, что другу его не выжить, стал еще молчаливее, чем был. Лишь теперь Хильдрид и все воины, ходившие с ней на одном драккаре, воочию видели, как глубока дружба между этими двумя викингами. Оставалось дивиться, что они все-таки не побратались. Хольгер держал друга за руку, смотрел, как тот становится все белее и белее, и молчал. Гуннарсдоттер его не трогала.
Торстейн умер на четвертый день, к вечеру. Это произошло как-то очень обыденно и незаметно, просто рука, которая и раньше-то не шевелилась, стала холодеть, не удалось поймать пером дыхание раненого, и лекарь не сумел нащупать биение жизни в его теле.
— Я могу отдать ему один корабль, — сказала Хильдрид, глядя на Хольгера. — Нас здесь три сотни, ну, кто-то из раненых выживет, но грести скорей всего не будет. И четыре корабля. Это больше, чем надо. Я могу один из них отдать Торстейну.
— Не надо, — вдруг неожиданно зло ответил викинг. — Чем хуже его те, кто ушел в Вальхаллу с простого погребального костра? — он махнул рукой и ушел.
Каждый день они хоронили еще несколько раненых, так что ее викинг ушел в небытие не один. К моменту, когда Орм вернулся со своими воинами, уже стало ясно — кому из раненых повезло, а кому — нет. Выжила лишь четверть, и большая их часть — легкораненые. Их погрузили на драккары, и корабли с полосатыми парусами потихоньку отправились в обратный путь — по Северну в море, потом обогнуть Корнуолл и в Хельсингьяпорт. Орм собирался идти туда же по суше. Чтоб хватило гребцов, он нескольких своих воинов посадил на драккары, в их числе было немало саксов, но, глядя на их широченные плечи, Хильдрид поверила, что эти ребята смогут грести.
В их числе был и Кадок.
— Не привелось нам драться плечо в плечо, — сказал он. — Хоть поработаю у тебя на корабле. Всю жизнь мечтал немного побыть норманном.
— Это еще зачем?
— Да чтоб все боялись! — рассмеялся сакс.
— Прежде, чем наводить страх, надо попотеть, — сказал Орм, глядя почему-то на Хильдрид. — Вот, Кадок, ты и попотеешь. Надеюсь, обратно к замку мы придем одновременно… Как ты, матушка? Раны не докучают?
Она машинально погладила плотно перевязанную руку. Ее раны, в отличие от ран Торстейна, и не подумали загноиться. Правда, когда Альв понял, что с Торвальдом не все в порядке, он тут же усадил Хильдрид возле котелка с целебным варевом и сам обработал все ее царапины. Он неразборчиво ворчал на лекаря, который пытался давать ему советы, фыркал на викингов, подходивших предложить помощь. Даже бинты, которыми перевязывал ей руки, взял из собственной котомки.
— Уверена, если мне вспорют живот, ты все кишки аккуратно вымоешь и положишь обратно, — сказала, жмурясь, Гуннарсдоттер.
— Ага, и конопляной ниткой через край зашью, — проворчал он в ответ. — Будешь жить, как миленькая.
— С полосой на брюхе?
— Именно. Так что лучше не попадай под меч.
Хильдрид вспомнила секиру Эйрика. Оружие досталось Орму, и он прихватил его с собой в поход. Какие у него были планы по поводу этого знаменитого оружия, он не сказал, да дочь Гуннара и не интересовалась. Хотя именно она убила Эйрика и имела полное право взять себе все его оружие и доспехи, с сыном она спорить не стала. А он не спросил ее согласия, просто взял все, что счел нужным, и отправился на север.
«Тебе, наверное, просто обидно, — подумала Хильдрид. — Ерунда, мальчик просто вырос, вот и все. Хочет все делать по-своему».
Вспоминать об Эйрике, его оружии и его смерти было неприятно. Она даже не спрашивала, как и где его похоронили — ей было все равно. Куда важней ей была смерть Торстейна и его погребальный костер — на него она положила тяжелую золотую фибулу, которую когда-то подарил ей Прекрасноволосый. Другие тоже оставили умершему товарищу свои дары, и Торстейн ушел в Вальхаллу, снабженный всем необходимым. Сидя на корме «Лосося», который, как всегда, шел первым, Хильдрид думала о своем странном сне. Неужели она и в самом деле говорила с Богом? Как странно…
А если этот сон — всего лишь ее воспаленное воображение? Глупо требовать от Всевышнего доказательств или подтверждения. Общение с Богом и не должно напоминать торговлю. Наверное, оно не должно быть похоже и на то, о чем рассказывают жрецы. Но зачем Ему может быть нужно, чтоб она в него поверила?
На этот раз путь до Хельсингьяпорта занял гораздо больше времени — во-первых, раненые руки плохо повиновались женщине, и она очень осторожничала, а во-вторых, на веслах сидело гораздо меньше здоровых и умелых мужчин. Саксы, «одолженные» Хильдрид Ормом, конечно, старались, но ворочать веслом скандинавы учатся с детства, и по сравнению с ними уроженцы Англии были неуклюжи. Кроме того, корабли отяжелели, на них шло множество раненых, которые не могли исполнять никакой работы. Хильдрид было нелегко, драккар на веслах шел кое-как, из-за того, что по разным бортам гребли по-разному, а под парусом двигался очень медленно, но на открытой воде, несмотря на боль в руках, она правила «Лососем» почти машинально.
Хельсингьяпорт она встретила почти с облегчением. Как оказалось, Орм был уже там. Он вышел встречать Хильдрид на самый берег, к границе прибоя, кивнул в знак приветствия и, как только она ступила на берег, тут же схватил за руку, потащил ее к Ятмунду, на совет.
— Ты мог бы с большей заботой и уважением отнестись к матери, — проворчал Альв.
— Не учи меня, старик! — огрызнулся Орм.
Гуннарсдоттер покосилась на своего побагровевшего от раздражения неизменного спутника. Седина в волосах, седина в бороде, мелкие морщины на задубевшем от ветра и соли лице. И вправду старик, у двадцатипятилетнего мужчины уже легко повернется язык назвать его так. Все верно, Альву идет шестой десяток. Годы уходят, как дыхание бриза, несущего аромат водорослей. Время… Время…
— Мало я тебя в детстве порола, — невозмутимо заметила она. Кто-то из викингов, поднимавших из воды и выносящих на берег драккары, стал хихикать. — Твой отец себе такого не позволял.
Ее сын надулся, но ничего не ответил. Ненадолго лицо его стало совсем мальчишеским, и женщине тоже захотелось рассмеяться — тому, насколько серьезно он воспринимает и упрек, и собственное достоинство взрослого мужчины и вождя. Ему еще предстояло научиться тому, что далеко не каждую мелочь надо отстаивать, а выбирать лишь главное, поскольку на все мелочи в мире не хватит целой жизни.
Ятмунд принял Хильдрид очень ласково, и уже без прежнего налета шутовства, которое порой проскальзывало в его речи. Он продолжал забываться и именовать Орма Олафом, но тот уже и не поправлял своего собеседника. Король Англии задал Гуннарсдоттер и ее сыну несколько вопросов, выслушал рассказ о договоре с Квараном, о долгой битве, длившейся почти от рассвета и до заката, а потом попросил Орма показать ему секиру Эйрика. Но тот лишь развел руками.
— У меня ее нет.
— Как так? Где же она?
— Я передал ее людям Эйрика. Я с ними встретился на южной границе Нортимбраланда. Схватки у нас не получилось, они пообещали, что не будут разбойничать, и я отдал им оружие Кровавой Секиры. Пусть передадут его сыновьям. У нас в Нордвегр так принято.
— Да? Жаль, жаль. Хотелось бы посмотреть.
— Почему ты меня не спросил? — не выдержала Хильдрид. Из опасения, что Ятмунд может понимать ее родной язык, она перешла на наречие финнов-квенов. — У меня свое мнение на этот счет.
Орм поморщился.
— Матушка, этот вопрос лучше отложить.
Он говорил на языке квенов с трудом, с запинками, очень коряво. Король Эадмунд, брат Этельстана, которого норманны неизменно именовали Адальстейном, смотрел на них обоих с легкой-легкой улыбкой, таящейся в глазах.
Он посмотрел на Гуннарсдоттер внимательно и даже участливо.
— Я помню, что ты хотела вернуться на родину, Вороново Крыло, — сказал он. — Твое желание все еще неизменно?
— Все еще, — остывая, подтвердила женщина.
— Очень жаль. Сказать по правде, очень жаль. Я слышал о тебе только самое лучшее, — он усмехнулся. — Я теперь понимаю, почему народ норманнов так страшен. Если у вас и женщины дерутся так смело, и так легко управляются с мужчинами… Ну, это шутка, конечно, но тебе, как предводителю отряда, я хочу отдать должное. И если бы ты все же решила остаться при моем дворе, уверяю тебя, жалеть тебе не пришлось бы. Я уже решил было отдать тебе Денло. Уверен, ты справилась бы с Областью датского права не хуже, чем со своим кораблем.
«Умно, — невольно подумала Хильдрид. — Поручить женщине из Нордвегр справляться со своими соотечественниками. Не получилось бы у меня — нашел бы другого, получилось бы — Денло оказался бы под властью Ятмунда, как короля, которому я принесла присягу».
Она покосилась на Орма. Тот слегка улыбался матери, но в его улыбке было столько же радости за нее, сколько и собственного триумфа. Должно быть, именно он говорил с правителем о Денло и о матери. Может быть, даже намекнул, что она подумывает принять христианство.
Но, несмотря на внешнюю заманчивость предложения, она покачала головой.
— Нет, конунг. Мне приятно это слышать, и посул, конечно, заманчивый. Но я, начав служить Хакону, уж лучше буду продолжать. Метаться из стороны в сторону не слишком-то достойно. Да и по Трандхейму, честно говоря, скучаю. Родная земля — это родная земля. Я не сомневаюсь, что ты, конунг, исполнишь данное слово и отпустишь меня. Я в свою очередь исполню слово, данное твоему старшему брату, и стану дальше помогать его воспитаннику, — женщина искоса взглянула на сына и покачала головой. — Раз уж так сложилась жизнь, я, должно быть, до самой смерти буду выполнять чьи-то поручения, — добавила она на квенском.
Нужно было дать своим воинам время оправиться от ран. Да и среди тех, кто не считал себя ее человеком, могли найтись викинги, желающие вернуться на родину. Теперь, когда возможность вернуться в Трандхейм оказалась на расстоянии вытянутой руки, она уже не торопилась — следила, чтоб всех ее воинов устроили с удобством, чтоб был лекарь и целебные травы, еда и питье, и лучшее молоко от английских коз.
На следующий день после прибытия в Хельсингьяпорт дочь Гуннара нашел хмурый Хольгер и, не говоря ни слова, поволок ее на стену замка. Во всем замке дозорные башни были, пожалуй, самым тихим местом — в любых других уголках жизнь так и кипела, поминутно кто-то куда-то бежал, кого-то куда-то звали, или с грохотом тащили мимо тяжелые предметы. Женщина поняла, что викинг хочет с ней поговорить наедине, поэтому не пыталась вырвать руку или выяснить, что, собственно, произошло.
У надвратной башни, откуда только что ушел дозорный — то ли есть, то ли по каким-то другим делам — он прижал ее к стенке и строго спросил:
— Как зовут женщину, с которой Торстейн здесь жил? Я слышал, она ждет ребенка?
— Уже на сносях, — ответила Хильдрид, отталкивая его. — Прекрати, или я решу, что ты меня домогаешься.
— Как ее зовут?
— Эльфрид.
— Ты знаешь, где она сейчас?
— На кухне. Либо капусту режет, либо фасоль перебирает… Да пусти же ты меня, болван! Чего ты прижимаешься?
— Веди меня.
— Куда?
— На поварню.
— Да что ты такой злой?
— Сейчас узнаешь, — хмуро ответил он.
Заинтригованная Хильдрид повела викинга вниз по каменной лестнице, а потом на поварню. Эльфрид, рыженькая веснушчатая девчонка, работала на кухне, Гуннарсдоттер наведалась к ней в первый же день после прибытия, полюбовалась на ее огромный живот и настрого велела главной поварихе, чтоб беременную не обижали. Девушка, беременная от Торстейна, была рабыней, но, судя по виду, не голодала и не страдала, одета была хорошо, смотрела весело. И теперь, когда на пороге появилась женщина-ярл, Эльфрид с интересом посмотрела на нее и охотно встала — несмотря на огромный живот, она была довольно подвижна.
— Ну? — спросил Хольгер, оглядываясь. На лице у него появилось озадаченное выражение. — Где она?
— Вот, — показала Гуннарсдоттер.
Веснушчатая девчонка — ей, должно быть, исполнилось не больше пятнадцати лет — растерянно захлопала глазами. Викинг поморщился, но не отступил.
— Как тебя зовут? — спросил он строго.
— Эльфреда, — пролепетала та.
Хольгер удивленно взглянул на Хильдрид.
— По-сакски это звучит именно так, — улыбнулась она.
— Ага… Ладно, — пробурчал викинг. — Ты рабыня?
Девушка кивнула.
— Тут кроме нас есть свободные? — спросил он дочь Гуннара.
— Видимо, есть.
— Ну, ладно. Значит, так, я тебя купил у конунга. В присутствии всех, кто может слышать, теперь я даю свободу рабыне по имени Эльфрид и беру ее в жены… Ну, что там еще полагается… Родственники у тебя есть?
Та испуганно помотала головой.
— Вот тебе раз, — Хольгер поскреб затылок. — Как же быть… Равнемерк, может, удочеришь ее? Я б ее у тебя выкупил — и все по закону. Хотелось бы жениться, как полагается.
— На ней?
— Ну, да. Это же наложница Торстейна, а это, — он ткнул пальцем в живот девушки, и она испуганно прикрыла чрево руками, — его сын. Или дочь.
— Ну. Так возьми ее себе, и все. Освободить ты ее уже освободил. Что ж еще нужно?
— Нет уж. Она — наложница Торстейна. А это — его отпрыск. Я женюсь на ней по закону.
Повариха с завистью поглядывала на Эльфреду. К концу беседы Хильдрид с Хольгером уже вся поварня знала, что Эльфреде улыбнулась удача, и какой-то викинг в память о друге собирается на ней жениться. Когда Хольгер объяснил, что еще утром выкупил девушку, договорившись с казначеем-распорядителем, об этом тут же узнали все — от главной поварихи до мальчишки, выгребающего золу.
Эльфреде было велено бросить овощи, которые она чистила, помыться и идти за господами. Идя в залу, где устроились викинги Хильдрид, она и Хольгер продолжали спорить, как именно провести все необходимые обряды. Викинг и его спутница оба понимали, что проводить обряд удочерения целиком нет смысла, не следует, да и невозможно, ведь беременная девчонка — не уроженка Нордвегр, она живет по другим законам. Потому решили обойтись упрощенной формой традиции. В общей зале, где, несмотря на дневное время, было много викингов — они лежали, сидели или ходили, словом, отдыхали после похода — Хильдрид усадили на лавку, и в присутствии всех она подтвердила, что удочеряет саксонскую девочку, и посадила ее на колено. Беременная оказалась очень тяжелой, и, пока Гуннарсдоттер произносила все необходимые слова, а потом говорили остальные, у женщины-ярла совершенно затекла нога.
И так же во всеуслышанье Хольгер объявил о своей готовности жениться на беременной. Обмен дарами произошел тут же. Не имея возможности и времени выбирать, что б такое отдать в виде выкупа, викинг просто отвесил Хильдрид серебро — это было допустимо, хоть и признавалось не очень приличным. Она тоже нашла, что отдать новоиспеченному супругу ее новоиспеченной дочери в виде приданого — пару украшений, золото, еще какую-то ценную ерунду. Эльфреда просто стояла рядом, поглядывала то на одного, то на другого, и, похоже, ничего не понимала.
— Ну, что, доволен? — спросила, посмеиваясь, Хильдрид, когда «передала» Хольгеру его юную жену, держащуюся за необъятный живот.
— Ну… Да, — он оглядел супругу, потом поднял глаза на Гуннарсдоттер и негромко спросил, пряча смущение. — А что нужно делать с женщинами на сносях? Я ведь не знаю.
Она расхохоталась.
— Так вот почему ты с утра был так зол! Не забивай себе голову всякой ерундой. Не трогать ее лишний раз — и все.
Несколько дней Хильдрид слонялась по замку и окрестностям, а потом вдруг по наитию свернула к монастырю. Зачем она шла туда, и сама-то не знала, и не пыталась узнать. Какая разница? На самом деле Хильдрид было любопытно взглянуть на распятие теперь, после своего странного сна. А вдруг глаза распятого оживут, и он посмотрит на нее с каким-нибудь особым выражением? Если действительно случилось чудо, и с ней говорил Бог, то разве не должно вокруг все измениться? В Хильдрид, как почти в каждом человеке, жил ребенок, жадный до чудес.
В монастыри Англии викингов пускали неохотно — мало ли что этим разбойникам придет в голову — но в этот, рядом с Хельсингьяпортом, позволяли приходить всякий раз, как заблагорассудится. Может, саксы надеялись все же, что величественный вид романского храма — этой каменной глыбы с красивыми цветными окошками, каждое из которых стоило, должно быть, целое состояние — подвигнет язычников поверить в могущество Единого Бога. И порой это действительно происходило, как, например, с Ормом. И, кажется, кто-то из его людей тоже соблазнился христианством.
Хильдрид осторожно заглянула в двери храма. Она уже была здесь не однажды, но до сих пор ни разу не заходила внутрь одна. Собравшись с духом — общаться с Богом страшнее, чем сражаться с десятком врагов — Гуннарсдоттер вошла внутрь, прошла вдоль рядов скамей и тут же жадно нашарила взглядом распятие над алтарем.
Деревянное, довольно грубое, изделие было безжизненно. Его слепые глаза были обращены ко входу, но никуда не смотрели… А может, наоборот, они смотрели куда-то очень далеко, в глубины, которых она не могла бы прозреть, даже если бы захотела? Женщина уже привыкла к виду распятия и не воспринимала его, как повествование о некоей казни, которая не принята на севере. Тем более что мастера-резчики не изображали своего Бога мучающимся. Он тихо и безропотно висел на кресте, словно и не замечая неудобства своего положения. Глядя на фигурку, Хильдрид всегда думала, что для этого Бога даже казнь — не такая уж большая неприятность. Наверное, для него, как и для Одина, это тяжело, но терпимо, и, наверное, напоено каким-то особым смыслом.
Присев на край скамьи, Хильдрид смотрела то на распятие, то на витраж. Набранное из разноцветных кусочков стекла окошко было грубое, фигуры неправдоподобны, но Гуннарсдоттер вряд ли отдавала себе в этом отчет. Ее занимала игра света в ярких стеклышках — она любовалась и не могла налюбоваться. Где еще посмотришь на такое?
По проходу медленно шел священник. Он заметил Хильдрид, сидящую на одной из передних скамей, и подошел, решив, что это прихожанин, желающий исповедаться или о чем-то спросить. Священник нагнулся к ней и постучал костяшкой пальца по скамье. Она вздрогнула и, возвращаясь сознанием из неизмеримых далей отвлеченных образов, перевела на него ошалевшие глаза.
— Ты пришла побеседовать, дочь моя? — мягко спросил священник.
— Нет, — ответила Хильдрид медленно, сама себе удивляясь. — Я пришла, чтоб ты меня крестил.
— Крестил? — удивился священник. — Прямо сейчас?
— Да. Прямо сейчас.
— Но… Но ты понимаешь ли последствия принятого решения, дочь моя?
— Да. Я всегда отвечаю и за слова свои, и за поступки, — проговорила женщина и вдруг испытала огромное облегчение. Шаг сделан, как в воду головой, на попятный она не пойдет ни за что. И теперь, когда пути к отступлению не было, не о чем больше было волноваться — словно гора с плеч. Наверное, самое трудное — решиться.
— Ну, что ж… — ответил ошеломленный священник. Он знал этих норманнов — они часто крестились, чтоб получить подарки от монахов, или чтоб облегчить себе торговые контракты, словом, из практических соображений. Но он знал, что эта женщина — воин, а не купец, что она пришла одна, и не ради подарков, потому что подарков он не обещал. Может, конечно, ее цель — облегчить общение с королем-христианином, получить земли и титул, но почему тогда рядом нет Эадмунда и свиты? Король любил играть роль проповедника, просветителя и миссионера. И где свидетели, в конце концов, которые подтвердят королю, что женщина действительно стала христианкой? Она здесь одна. А значит, искренна.
— Ну, что ж, — повторил священник уже бодрее. — Подожди, я подготовлю все, что нужно.
И Хильдрид осталась сидеть на лавке. Она спрятала лицо в ладонях и замерла. Женщине показалось, что она ненадолго уплыла в сон. Ласковый сон, мягкий, как весенний солнечный свет. Ею овладела усталая истома, и не хотела ни двигаться, ни думать — просто сидеть и ждать.
Все, что было необходимо для крещения, собрали с удивительной быстротой. Наполнили купель ключевой водой — эта чаша со строгим узором, шедшим по краю, была огромная, каменная, установленная в конце левого нефа раз и навсегда. Принесли и красивый ларец с резной крышкой, и золотую чашу, и блюдо, и еще что-то, что Гуннарсдоттер уже не разглядела. В храме появилось несколько монахов в длиннополых одеяниях, священник о чем-то говорил с ними. Потом появилась небольшая черная суконная подушечка, шитая алыми цветами и крестами — на ней лежал маленький крестик и цепочка, серебряные, дорогой подарок монастыря.
Она не произнесла больше ни слова, кроме положенных, и священник, боясь, как бы женщина не передумала, не произносил ни слова. После взял ее за руку и повел к купели. Он долго говорил ей о том, что есть святое крещение, и что должен делать человек, чтоб быть добрым христианином — она не слушала. Внутренний взгляд уплыл в глубины памяти, и теперь перед ее глазами вздымались бурные волны, которые, казалось, оплескивают грозовое небо, и сквозь складки синих облаков, подобных складкам век, на нее смотрели чьи-то глаза.
Как давно это было… Как давно чудилось ей, что сквозь облака, смыкающиеся, чтоб пролиться дождем, чтоб повеять сметающими все порывами ветра, на нее смотрит некто, кто сам собой — целый мир. Давно. Головокружительно давно. Тогда еще был молод Регнвальд, и они даже не были женаты.
Хильдрид помогли снять пояс и верхнюю рубашку, отделанную тесьмой, позволили оставить только нижнюю, из небеленого полотна. Священник монотонно читал что-то на непонятном языке — женщине чуть раньше объяснили, что это латынь, язык, на котором прежде говорили лангбардаландцы. Она не понимала ни слова, но за ее спиной встал один из монахов — молодой мужчина с постным лицом и темными, как торфяная вода, глазами. Он шепотом переводил ей на саксонский язык слова успевшего облачиться в красивое, шитое золотом облачение священника и подсказывал формулы ответов.
— Хильдрида, что просишь ты у Церкви Господней? — величественно спросил священник.
— Веры, — пробормотал за спиной Гуннарсдоттер монах.
— Веры, — повторила она.
— Что даст тебе вера, Хильдрида?
— Вечную жизнь, — по подсказке не замедлила ответить женщина.
И задумалась. Вечную жизнь? Тот, с кем она говорила в своем странном сне, осыпанном звездами, говорил ей о бессмертии. Успокоенная этим воспоминанием, дочь Гуннара увереннее взглянула на суконную подушечку с крестом, как на знак своего будущего.
Священник подул, выпячивая губы. Монах, стоящий за спиной Хильдрид, объяснил ей, что так положено — таким образом изгоняется злой дух. Затем последовало возложение рук, крупинки соли, которые священник, проводящий обряд крещения, аккуратно положил ей на губы — они символизировали милость Божью, как объяснил женщине монах — а потом и церемония изгнания бесов. Священник медленно, тщательно выговаривал слова молитв, чтоб Гуннарсдоттер могла повторить их, и она послушно повторяла. Латынь звучала, как отлично откованная сталь, и этот необычный язык неведомого ей народа показался единственно подобающим для беседы с Богом.
— Хильдрида, отвергаешь ли ты сатану?
— Отвергаю.
— И все деяния его?
— Отвергаю.
— И все прелести его?
— Отвергаю.
— Хильдрида, признаешь ли ты учение Святой Церкви?
— Признаю.
— Хильдрида, принимаешь ли ты крещение?
Хильдрид почему-то было очень неловко. То ли оттого, что слова, которые говорили ей, и которые произносила она, звучали странно, то ли оттого, что она вошла под своды, где ей не место. Она взглянула вверх, на цветное окошко, которое бросало на пол перед ней и на самый край купели яркие блики. Одно из стеклышек было вынуто или выбито, и вниз тонкой струйкой спускался свет, живой и подвижный, как настоящий осколок Святого Духа.
Священник, глядя на нее пристально, зримо начинал беспокоиться, а нет ли здесь какого-нибудь подвоха. Но она ничего не видела. К ней все ближе и ближе подступала золотистая полоска света — в ней, как грани стеклянного резного кубка, переливались мелкие пылинки, и воздух, казалось, наполнялся неслышным пением.
— Хильдрида, принимаешь ли ты крещение? — повторил священник.
Камень, из которого был сложен храм, давил на нее — она терпеть не могла каменных строений. Ее собственное тело, казалось, потеряло вес. «Ты просто устала, — подумала она. — Очень устала. И раны дают о себе знать. Успокойся». Столбик света, тонкий, как пряжа, которая еще не легла в нитку, все приближался, и наконец коснулся ее лица. Он был теплый, как ладошка ребенка.
— Хильдрида, принимаешь ли ты крещение? — уже нервничая, спросил священник.
— Принимаю, — едва слышно ответила она.
И, сделав знак нагнуться, священник с облегчением обрушил на нее полный черпак воды. Он едва смог поднять черпачище, так тот был огромен, и в какой-то момент полузахлебнувшейся женщине показалось, что она оказалась на палубе своего «Лосося», терзаемого бурей.
А потом на шее Гуннарсдоттер сомкнули цепочку серебряного крестика. Она ощутила, как что-то неотвратимое оторвалось, закрылось от нее, что-то дорогое, памятное. Или, может, не оторвалось, но приобрело иной облик. И пришло что-то другое. Казалось, мир обесцветился, а потом стал вновь неторопливо расписываться, но уже совсем другими красками, более бледными, прозрачными и не так уж радующими глаз.
Странное это было ощущение. Ероша мокрые волосы, дочь Гуннара глубоко вдыхала прохладный воздух, который осенний вечер нес в глубины храма — чистый, звенящий, как струна. Он врывался под низкие массивные своды храма, как буря врывается в спокойную жизнь на палубе корабля, и мир переставал быть прежним.
А у монастырских ворот женщину ждал Альв с ее зимним плащом, перекинутым через руку, ждал терпеливо и, судя по всему, давно. Он оглядел ее с ног до головы и протянул руку с плащом.
— Вот. Еще я принес тебе рубаху. Вот, закутайся. И полотенце… Вот.
— Зачем ты ждешь? — устало спросила она.
— Я тебя искал. Мне сказали, что ты в монастыре. Внутрь меня не пустили, сказали, что ты крестишься. Велели не мешать. Тогда я сбегал за твоей одеждой. Я же знаю, они обливают водой, когда крестят, и что теперь ты вся мокрая, — он протянул свободную руку и пощупал ее волосы. — Конечно, мокрые. Переоденешься? — она взялась за ворот рубашки, и он, фыркнув, удержал ее. — Наверное, не стоит переодеваться здесь, прямо возле мужского монастыря. Давай выйдем. Я тебе помогу.
За воротами монастыря он помог ей стянуть мокрую до нитки рубашку и надеть сухую, которую принес свернутой за пазухой. Она была еще тепла от его тела, когда окутала ее — это было приятно, потому что на холодном осеннем ветру даже в Англии не так уж легко находиться голой по пояс. Сверху на рубашку он накинул ее плащ и на миг прижал к себе.
Его губы были шершавые и обветренные. Она оттолкнула его почти сразу, и пошла к замку, не оглядываясь, потому что знала — Альв следует за ней. Он всегда следовал за ней.
— Неужели ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила она, не оборачиваясь.
— О чем, Хиль?
— О крещении, — на миг повернув голову, она успела взглянуть в его глаза. Они были спокойны и почти безмятежны.
Альва считали одним из самых преданных почитателей Тора. Он ни с кем не говорил об этом, но всегда приносил все жертвы и верил всем приметам. Христиан он не любил, но не так, чтоб кидаться с мечом или осыпать обидными словами. Просто отворачивался, если видел. Христианских священников и монахов он называл «воронами», а это было отнюдь не похвалой. Так именовали лишь жадных и злых людей.
— Зачем об этом говорить?
— А ты не хочешь ничего сказать мне об этом? — она обернулась и посмотрела на него.
Альв стоял в шаге от нее и спокойно смотрел. Он пребывал в мире со своей душой, уверенный в собственной правоте. Она была такой же. Они оба являли собой островки покоя в самом сердце безумного мира, где каждый миг вспыхивали какие-нибудь битвы.
— Нет. Ничего не хочу сказать, — примиряюще ответил он. — Ты ведь вольна верить в кого хочешь. Как и я, правда?
— Конечно, — она невольно улыбнулась.
Он выглядел таким потешным и таким ласковым. Викинги непривычны вести себя ласково или внимательно с женщинами. Отношения возлюбленных обычно складывались просто. Кому нужна лишняя любовная ерунда? Но сейчас Хильдрид вдруг увидела в глазах Альва ласку и глубокую нежность. У него округлились губы, казалось, он пытается сказать что-то, но не может найти слов. Викинг зашарил взглядом по деревьям дальнего леса и полям, где паслись монастырские коровы и три ухоженных бычка — один старше и два молоденьких, еще совсем телята — будто земля или небо, которое ветер торопился затягивать облаками, могли подсказать ему, что сказать.
Она ждала. В глазах Альва отражалась обочина дороги, поросшая густой травой — это делало серые радужки почти совсем зелеными. Пошевелив губами, он покачался с пятки на носок и решительно сказал:
— Давай-ка я все-таки женюсь на тебе. Что скажешь?
— В моем возрасте так менять жизнь? — она улыбнулась и покачала головой. — Ни к чему это, Альв.
— Ну, тогда пойдем в Хельсингьяпорт. Время ужинать, — и он решительно потянул ее к замку.

Глава 14

В Хельсингьяпорте Гуннарсдоттер и ее люди прожили до поздней осени, вместе с королевским двором и самим Ятмундом, а потом перебрались в Лундун. Это был уже не замок, а город, хоть и не слишком большой. Он медленно рос на старых развалинах города, построенного еще римлянами, о которых викинги вряд ли знали многое. Еще до того, как в Британии появились норманны, горожане старались держаться подальше от старых развалин и выстроили свой город в стороне от них. Они называли его Люнденвик, а теперь, полузаброшенный, он именовался Олдвич, и там проходили ярмарки. Там мало кто жил, слишком уж близко Олдвич оказался к реке Ли, по которой проходила граница владений британских королей и Области датского права. Жить там постоянно поселяне побаивались.
С приходом викингов все изменилось. Жить на развалинах старого города, конечно, страшнее, зато там удобнее защищаться от северных разбойников. При короле Альфреде, дедушке Этельстана и Эадмунда (Адальстейна и Ятмунда, как их звали скандинавы) Лундун стал превращаться в крепость, причем пограничную, потому отстраивалась она быстро и на старом римском фундаменте, который сохранился достаточно, чтоб и столетия спустя нести на себе бремя укреплений. А хорошо защищенный город растет быстрее.
Хильдрид не слишком интересовал Лундун, но раз уж конунг собрался провести там начало зимы, что ж… Ее сын не зимовал с двором, он отправился на север, в Нортимбраланд, который собирался и дальше очищать от людей Эйрика. Где-то там, то ли в Йорвике, то ли севернее, жила семья Эйрика, его жена и сыновья. Они, как некогда и отпрыски Рагнара Кожаные Штаны, вполне могли перебаламутить всю Британию.
Но Орм не собирался позволять им этого. Страда закончилась, и теперь по зову короля саксы куда охотнее собирались под знамена его воеводы. Армия собралась весьма солидная, поскольку Регнвальдарсон возглашал, что не собирается воевать со всем Денло и викингами Нортимбраланда, а лишь с наследниками Эйрика и его людьми. Конечно, некоторые обитатели обеих областей с готовностью примкнули к войску Кровавой Секиры, но большинство желало только одного — собирать урожай и ухаживать за скотом. Война с британским королем, способным собрать весьма солидную армию, в их планы не входила.
Впрочем, сыновья Эйрика — а их выжило ровным счетом семеро — были никак не глупее его, и считать умели не хуже. Конечно, если армия Регнвальдарсона в три раза больше, чем отряд Эйриксонов, то на что же надеяться? Потому Эйриксоны, кажется, начинали подумывать об очередном бегстве.
О том, что сыновья Гуннхильд — как называли теперь Эйриксонов — покинули Нортимбраланд, Хильдрид узнала от гонца, прибывшего ко двору, чтоб сообщить королю об обстоятельствах погони.
Но таить свое местонахождение долго они не смогли. Хотя Британия и не повиновалась одному государю, как Нордвегр — конунгу, слухи разносились по островам со скоростью осеннего шторма. Уже ранней зимой стало известно, что сыновья Гуннхильд перебрались на Оркнейские острова. Гонец Орма сообщил, что они забрали с собой все корабли и все золото, которое Эйрик успел собрать с Нортимбраланда. Также посланник передал, будто сокровища, увезенные отпрысками Кровавой Секиры, поистине огромны. Но Ятмунд — и Гуннарсдоттер невольно отдала ему должное — не поверил этому.
— В чужой руке золотой всегда кажется крупнее, — ответил он. — Если они решили поселиться на Оркнейях, тем лучше для Мерсии. От нас подальше — так что тут будет потише.
Йоль, который здесь, в Британии, называли как-то иначе, сыграли с размахом и очень весело, прямо на границе с Денло. Король ничего не опасался — ведь по ту сторону границы хозяйничал его человек. Хильдрид, сидевшая на почетном месте за столом лундунского замка, где по правую ее руку устроился Альв, а по левую — хмурый Хольгер, нисколько не волновалась за сына. Она почему-то была уверена, что у него все будет хорошо.
Точно так же она не беспокоилась и за дочь. Та была с Хаконом, а о Воспитаннике Адальстейна прибывшие осенью из Нордвегр купцы рассказывали много и только хорошее. Юный конунг крепко взялся за дело. О, он не тратил времени. Одержав верх на всех тингах всех областей страны, он собрал самое большое войско, которое мог прокормить со своих собственных земель, и оставил за собой Хердаланд и Рогаланд. Эта армия оказалась больше, чем в короткое время мог бы собрать любой, даже многолюдный тинг. Ощутив в руках силу, Хакон взял в свои руки власть.
Конечно, он не собирался нарушать свое слово, и слишком давить на бондов тоже не собирался. Но, должно быть, вспомнив совет Гуннарсдоттер, он учился ощущать Нордвегр, как единое естество. Всей мощью своего гнева он обрушился на нескольких «вольных ярлов», решивших, что времена смуты затягиваются, и волноваться не о чем. К тем, кто нарушал закон, Хакон был беспощаден. Большую часть вольных отрядов он уничтожил, остальные бежали из страны, и только этим спасли себя.
Теперь, как говорили, Хакон пребывал с войском на юге страны, там, где до Дании оставался лишь узкий пролив. Даны частенько тревожили Нордвегр, а с тех пор, как бежал Эйрик, и над страной воцарился юный конунг, которого еще не привыкли бояться или уважать, стали делать это с особенной охотой. Бонды сражались с датскими разбойниками за свое добро, но что они поодиночке могли поделать с огромными отрядами головорезов, привычных к грабежам?
— Представляешь, что он там натворит? — смеясь, заявил Харальд.
— Конечно, представляю, — согласилась Хильдрид. — Данам не поздоровится.
— Я вижу, он начинает радеть о Нордвегр, как о собственном сердце.
— И хорошо. Главное, чтоб он удержался на этой грани и не стал думать, что сердце обязано служить ему, а не он — сердцу.
Харальд покачал головой.
— Ты помешана на этом, Равнемерк.
Женщина рассмеялась.
— Ты знаешь, мы с мужем столько говорили об этом еще двадцать пять лет назад, что, наверное, ты прав. Мысли мужа для жены вскорости становятся собственными, вдвойне драгоценными потому, что впитаны с любовью. Вот они и крутятся у нее в голове. У меня в голове. Регнвальда уже нет, и Харальда тоже нет, а я все думаю… Думаю…
Харальд смотрел на нее в недоумении. Потом недоумение сменилось настороженным недоверием. Мужчина неодобрительно покачал головой.
— Замуж тебе надо, Хильдрид. Каждой женщине надо семью, иначе она с ума начинает сходить.
Гуннарсдоттер ничего не ответила.
У Хильдрид руки медленно отходили после ранения. Иногда она тренировалась на заднем дворе замка с другими викингами, иногда одна. После ранения тяжеленной Эйриковой секирой меч теперь далеко не всегда слушался, но в глазах Гуннарсдоттер это не имело особого значения. Главное, чтоб пальцы крепко сжимали рулевое весло, и, как прежде, чувствовали через него все движения волны. Женщина помнила, что раненые руки обязательно нужно тренировать, разрабатывать, иначе они совсем откажут. И раны могут зажить, и мясо нарасти, но никто не вернет рукам былой силы и умения, так что и того, и другого лучше было не терять, а работать, превозмогая боль.
Мысль, что она может потерять возможность водить корабль, была горше смерти.
Весна пришла своим чередом, и снег перестал ложиться на землю время от времени. Редкие снегопады сменились частыми дождями, холода — влажным теплом, и земля снова запахла новой жизнью, а Гуннарсдоттер вновь ненадолго задумалась о том, как быстро летит время.
«Вот и миновала зима, — подумала она, усмехаясь про себя. — Орму уже двадцать шесть, а мне летом будет сорок пять. Как хорошо, что я вернусь в Нордвегр и буду жить там…»
Весной же на юг Англии вернулся ее сын. Всю зиму он распоряжался в Нортимбраланде, и его земли, казалось, вполне смирились с тем, что теперь владетель — он.
Ятмунд не раз пытался уговорить Гуннарсдоттер остаться при его дворе. Он обещал ей земли, и даже рассказал, какие именно, но она мягко отказывалась. Причем отказывалась так, чтоб не обидеть короля Англии. Ее нетерпение частично передалось ее людям, и они вытащили корабли на холодные прибрежные камни, стали приводить в порядок. Хильдрид ходила на берег помогать растягивать парус и сушить такелаж после влажной зимы, потом обкатывала его со своими людьми в прибрежных водах. А потом уже помогала укладывать под палубу припасы.
Король счел нужным устроить в честь дочери Гуннара и ее воинов прощальный ужин. Они не отказывались. В общей зале замка собрались предвкушающие веселье мужчины, слуги понесли на столы мясо и пироги, и покатили небольшие бочонки пива и эля. В зале было светло, по стенам, в кольцах-держателях горели факелы, четыре жаровни, расставленные в центре зала в цепочку, источали щедрое тепло. Очагов в трапезных залах Британии не выкладывали, но порой вносили жаровни, набитые пытающими углями. На этих жаровнях при необходимости слуги грели мясо.
Брат Адальстейна посадил Хильдрид по левую руку от себя. Накануне пира в Лундуне появился и Орм — он был усталый, изнуренный путешествием, но присутствовать на пиршестве в честь матери не отказался. Он сел рядом с нею.
— Ну, что, Хильдрида, — медленно спросил Ятмунд, после того, как слуги и младшие воины в отрядах наполнили старшим кубки. — Ты по-прежнему желаешь, чтоб я отпустил тебя и твоих людей?
— Да, конунг.
— Ну, что ж, — он поднял свой кубок — огромный, куда входило уж никак не меньше, чем полторы пинты эля. — Я отпускаю тебя, Хильдрида, — провозгласил он во всеуслышание. — Разрешаю тебя от присяги и претензий не имею.
— Благодарю, конунг, — она отпила из своего кубка.
Теперь она была вольна отправляться куда угодно. Никто из ее людей присягу королю не приносил, считалось, что за всех них она приносила присягу сама — сперва Адальстейну, почти семь лет назад, потом Ятмунду. Теперь он чествовал их в благодарность за хорошую службу.
— Матушка, ты намерена отправиться в Нордвегр прямо теперь? — негромко поинтересовался Орм, когда Ятмунд отвернулся — он беседовал с одним из своих людей.
— Не прямо сейчас. Прямо сейчас я кушаю, — возразила женщина, отрезая себе хороший кусок пирога. Разворотила его на две половинки — верхнюю и нижнюю — и при помощи ножа принялась ковыряться в начинке. — Только посмотри. Рыба, мясо, трава какая-то — и все в одном пироге. Подумать только, — она подцепила на кончик ножа ломтик рыбы и отправила в рот.
— Матушка, я не повар, чтоб разбираться в пирогах, — раздраженно ответил он. — Я хочу знать, когда ты отбываешь.
— Завтра или послезавтра.
Орм придвинул к себе доску, на которой желал разделанный поросенок. Ловко отрезал окорок.
— Будешь?
— Буду.
— Зачем ты так спешишь? Почему уже завтра или послезавтра?
— Мне тут невмоготу.
Ее сын покачал головой.
— Зря ты так. Британия — прекрасное место.
— А мне больше нравится Трандхейм. И Ферверк.
— Жаль, матушка. Я надеялся, что ты будешь жить в моем замке в Нортимбраланде. Нянчить внуков.
— Нянчить? Жениться собрался?
— Пока нет. Но моя Бера снова ждет ребенка.
— Эта твоя саксонка? — Хильдрид качнула головой. — Рада за тебя.
— И жениться тоже собираюсь. На одной из дочерей Ятмунда.
— Красивые девушки?
Он улыбнулся.
— Не знаю. Никогда их не видел.
Женщина, пораженная, отшатнулась.
— Как так? И собираешься жениться? Разве такое возможно? А если попадется склочница? Уродливая девица? Плохая хозяйка?
— Зато через нее я получу права на власть. Небольшие, но если здесь с такой скоростью и так несчастливо будут умирать конунги, то они станут весьма весомыми, — очень тихо ответил Орм. — Ятмунду это тоже на руку, — пояснил он, заметил обеспокоенный взгляд, брошенный Хильдрид на правителя Мерсии. — Во-первых, он не прочь передать власть собственной дочери, а не младшему брату, Ятриди[43]. А во-вторых, этот брак обеспечит его гарантией моей преданности. Он уверен во мне, а я уверен в нем.
— Не могу поверить, — медленно заговорила женщина. — Ты готов отдать свою преданность женщине только за призрачное право на достоинство конунга. Ты готов жениться на женщине ради власти. Чего тебе не хватает? Ты — ярл британского конунга, владетель Нортимбраланда, вождь большого отряда, прожив долгую жизнь, ты завоюешь уважение и славу. Чего же тебе еще не хватает? Как можно продаваться в мужья знатной саксонке?
Они долго молчали. Хильдрид ожидала гневного ответа сына, но тот молчал и кромсал свинину, отправляя в рот сочные куски. Она занялась пирогом, съела всю начинку, а два пласта теста кинула под стол, собаке, которая лежала там, положив морду ей на ногу. Пес подхватил кусок теста на лету, остальные подобрал с пола и слизнул с сапога Хильдрид брызги соуса и волоконца мяса. Так же охотно он подхватывал и полуобглоданные кости, которые она кидала ему, и с хрустом разгрызал их.
Орм разрезал поросенка и молча предложил матери кусок, потом передвинул доску соседу слева. Мимо прошел слуга, он подлил в кружку Регнвальдарсона темного пива. Гуннарсдоттер сделала слуге знак, и тот налил пива и ей тоже. Женщина отхлебнула. Пиво было ничуть не хуже, чем раньше, может, лишь чуть крепче.
— Я не хочу, чтоб ты на меня обижался, — сказала она.
— Я и не думал обижаться, матушка, — ответил Орм.
— Пойми, что в браке главное — семья. Хорошая семья. Хорошая жена, дети. У тебя есть дети. У тебя есть женщина, с которой ты давно уже живешь. Давным-давно. Которую ты любишь.
— Ты уверена, что я ее люблю? — улыбнулся Орм.
— Конечно. Если б не любил, не длил бы отношения. Бера растит твоего сына. Разве это не имеет значения?
— Имеет. Я люблю сына.
— А как ты объяснишь ему, почему женишься не на его матери, а на другой женщине, с которой у тебя даже нет любви?
— Я найду, что объяснить, — с долей раздражения ответил Регнвальдарсон. Хильдрид лишь вздохнула. — Оставь, матушка. Бера — не моей крови. Она саксонка.
— А дочь Ятмунда — нет?
Он не ответил.
— И потом, — продолжила женщина. — Моя мать тоже была иной крови.
— Да-да, я знаю, бабка Алов по рождению валландка.
— Нет, не валландка. Она родилась в Галицуланде, просто жила с семьей в Валланде. Но это и неважно. Чем же я хуже оттого, что моя мать — не северянка? А твой сын чем хуже, что мать у него — саксонка?
— Ничем, ничем, — он отмахнулся.
Гуннарсдоттер вздохнула и отвернулась.
После пира Хольгер долго не давал ей уснуть — он пел песни своей жене. Эльфрид тихонько уговаривала его не шуметь, но викинг ее не слушал. Потом песни перешли в звуки смачных поцелуев, и Хильдрид заткнула уши. Она зарылась лицом в набитую гречишной шелухой подушку и незаметно уснула.
А утром Хольгер заявил дочери Гуннара, что останется в Британии. Не навсегда — лишь на то время, которое потребуется его жене, чтоб окончательно оправиться после родов, и ее сыну, которого викинг назвал Торстейном, в честь отца — чтоб немного подрасти и окрепнуть.
— Сейчас ранняя весна. Ночи холодные, — объяснил он. — А ребенок слабенький. Я не позволю сыну Торстейна умереть от холода. Да и Эльфрид слабенькая. Она же не наша соотечественница, всего лишь саксонка. Ты понимаешь, ей можно это простить.
— Я понимаю, конечно.
— Я подожду лета, тепла. Наши купцы ходят туда-сюда все лето. Я попрошу кого-нибудь из них прихватить нас и привезти в Трандхейм. Ты ведь сможешь обойтись без меня, верно?
— Да, хоть мне и будет тебя не хватать, — улыбнулась Хильдрид. — Но я тебя понимаю. Я вижу, вы поладили.
— Мы не могли не поладить. Ведь ее любил мой брат, — Хольгер нахмурился. — Неважно. Она моя жена.
— Уверена, она и тебе родит сына, — сказала Гуннарсдоттер, желая его подбодрить. — И у Торстейна будет братик.
— Не знаю. Она такая слабенькая…
— Моя мать была еще слабее. Но родила пятерых детей. Выжили только мы с братом, ну так и что? И у уроженок Нордвегр такое случается. Чем слабее женщина внешне, тем сильнее она внутри.
После разговора с Хольгером дочь Гуннара наведалась в монастырь, там ее исповедал и причастил священник, который крестил ее. Он же напутствовал ее короткой проповедью.
«Лосось» отчалил ранним утром. Хильдрид сидела на корме, держала обеими руками рулевое весло — одной уже не решалась — и была счастлива. В лицо ей дул ветер дальних странствий, он и прежде-то тревожил ее душу, а теперь просто пьянил. Даже эль, подаваемый при дворе конунга, не мог сравниться с немного горьковатым морским запахом, с ароматом водорослей, выброшенных прибоем на берег, с солоноватыми брызгами. Этот ветер мигом разгладил морщинки на ее лице.
Ее провожали многие — почти все люди Орма, многие из людей Ятмунда. Большинство тех, кто ждал отплытия «Лосося» на самом берегу, встречали Хильдрид в бою на Северне и помнили о ее поединке с Эйриком. Почти все они звали ее по прозвищу — Вороново Крыло — или по имени «Хильдир», на которое она, впрочем, привычно отзывалась. Был среди них и Кадок — он принес ей прощальные подарки, уговорил взять их с собой и высказал сожаление, что им не пришлось сражаться плечо к плечу.
— Ты дралась прекрасно, — сказал он. — Жаль, что я не видел, как ты оттяпала голову у Эйрика. Он только того и стоил.
— Стоил того, чтоб его убила женщина? — рассмеялась Хильдрид. Ей было хорошо, и она готова была даже этого сакса обнять и расцеловать на прощанье.
— Нет, просто… — Кадок запутался в трудностях нордвегрского языка и осекся. Еще пару мгновений он пытался найти подходящие слова. — Нет, просто стоил смерти. Буян он, разбойник. Плохой вождь. Плохой тан.
— Тан?
— Ну, по-вашему… Хевдинг.
Она ласково кивнула ему и взобралась на планшир своего драккара.
— Смотри, — крикнула Хильдрид сыну. — Твоя сестра осенью выйдет замуж. Ждать ли шурину тебя на свадьбе?
— Надеюсь, что да, — крикнул в ответ Орм.
— Тогда вскоре встретимся! — и женщина отвернулась. Теперь она смотрела только вперед, на линию горизонта.
Корабль подхватил ветер. Это было облегчением для большинства викингов — сложить весла вдоль прохода и распустить парус пошире. Альв присел у борта рядом с Хильдрид, прислонился плечом к планширу и замер. Остальные сидели на румах, кто-то улегся в проходе, работали лишь те, кто возился с парусом. Потом уставшие менялись, и лишь дочь Гуннара никто не смел заменить у рулевого весла.
Каждый вечер они приставали к берегу, кто-то собирал сушняк, валил сухостоины, кто-то разжигал костер, кто-то готовил ужин. Хильдрид, едва коснувшись ногой земли, устраивалась в удобном уголке, и, завернувшись в плащ, отдыхала, дремала. Ее никто не беспокоил. Она выматывалась днем до крайности, и на суше Альв все делал за нее — приносил еду из общего котла, потом мыл миску, даже постель устраивал для нее сам.
— Ты как? — спросил он с беспокойством. — Ты вся бледная.
— Не знаю. Устаю очень. Устаю больше, чем обычно.
— Рана?
— Наверное. Руки плохо слушаются.
Альв долго молчал.
— Вполне возможно. Удар почти по сухожилиям пришелся. Секира — не шутки. Не была б она поверхностной, ты бы пальцем шевельнуть не могла, — он дернул плечом. — Ты тогда не заметила, но теперь чувствуешь, и еще долго будешь чувствовать. Будь ты помоложе, ты могла бы восстановиться со временем. А так… Боюсь, эти раны будут давать о себе знать до самой твоей смерти. И руки не будут слушаться, как прежде.
— Почему ты мне об этом сразу не сказал?
— А надо было? Я хотел, чтоб ты сперва убедилась, что править кораблем все-таки сможешь. И неплохо. Когда ты держишься за рулевое весло, тебе ведь не нужно очень быстро крутить руками.
— Мне надо чувствовать каждый малейший толчок весла.
— А ты не чувствуешь?
— Чувствую, конечно.
— Ну вот. Ты — кормчий, и, как кормчий, скоро сможешь трудиться не хуже, чем до ранения, Хиль. Вот мечом махать тебе пока не следует.
— Прошло уже больше полугода.
— Ну, так и что? Года три тебе нужно. Возраст, сама понимаешь.
Гуннарсдоттер улыбнулась, и глаза Альва остановились на ее лице.
— Я так стара в твоих глазах? — улыбнулась она. Природное и естественное кокетство ненадолго сделало ее совсем молодой, такой, какой она была четверть века назад. Лицо Альва вспыхнуло, он потупился, как подросток, впервые столкнувшийся со страстью.
— Ты прекрасна, как и раньше. Знаешь, я и прежде поглядывал на тебя. Но так, чтоб ты не заметила, и чтоб не заметил Регнвальд.
— Ай-яй-яй! Куда это годится? — но женщина вовсе не думала того, что она говорила. Смысл сказанного ею был совершенно иной. Она была польщена.
— Но я же ничего не позволял себе. Ничего, что можно было бы счесть недостойным. Не так ли?
— Так.
— Я встретил тебя слишком поздно. Если б повернулось иначе, я бы женился на тебе, а не он.
— А ты уверен, что я полюбила бы тебя?
— Я бы добился твоей любви, — он смотрел на Гуннарсдоттер очень строго. — Может, все-таки выйдешь за меня? Уверен, Регнвальд бы не обиделся.
— Уверена, что не обиделся. Да только зачем тебе это? Ребенка я уже не рожу…
— А вдруг?
— Не рожу, я сказала. А кому ты можешь заплатить выкуп? Отец мой мертв, брат погиб в Исландии четыре года назад. Сыну? Ну вот еще, позволю я сыну распоряжаться мной. Кроме того, он меня тебе бы не отдал. Он ревнует. Так что брось.
— Ты не хочешь выйти за меня потому, что ты — христианка? Верно?
— Не совсем. Это соображение стало бы для меня очень значимым, если б я все-таки задумалась о свадьбе с тобой. Хоть, может, это и неправильно, но я полагаю, что каждый волен верить в того Бога, который ему по душе. Лишь бы он верил.
— Так, значит, тебе ничто не мешает. Выходи за меня.
Она отрицательно покачала головой.
— Брак нам ни к чему.
Альв еще раз дернул плечом и потянулся расправить край плаща, на котором она полулежала.
— Очень жаль, что ты так полагаешь.
Путешествие шло своим чередом. Первые две остановки они сделали на побережье Инсвича, Области Датского права, потом шесть — на землях Нортимбраланда. Здесь она ничего не опасалась ни для себя, ни для своих людей. Да и дальше, на земле скоттов и пиктов — не опасалась ничего. Местные жители, конечно, ненавидят викингов, но не так же глупы крестьяне, чтоб нападать на отряд северных воинов. Да они счастливы будут, что их не тронули.
Драккар держался у самого берега. Хильдрид опасалась открытого моря, она боялась, что в бурю, если таковая случится, не удержит правила. Хотя, конечно, в это время года бури случались нечасто, но бывает всякое, и с особой пристальностью женщина следила за облаками, морем и ветром. И запах, и вкус, и цвет того, другого и третьего могли сказать все о том, будет ли буря или нет, и какая она будет. Пока ничего не предвещало непогоды, и это немного успокаивало женщину.
Но лишь немного. Ее томило беспокойство, а почему и отчего, она не могла понять. Поскольку причин бояться у нее не было, Гуннарсдоттер пыталась не обращать внимания, но получалось плохо. Хильдрид все время была начеку, она то и дело просыпалась по ночам, хваталась за оружие — и тут же ложилась обратно на расстеленный плащ, потому что бодрствующий дозорный, подкладывавший бревешки в огонь, оглядывался на нее и смотрел вопросительно.
Ничто не предвещало беды.
Когда миновали Бервик, беспокойство дочери Гуннара почти улеглось. Она вдруг ощутила огромное облегчение и повеселела. В Бервике удалось купить маленький бочонок яблочного сидра, который женщине-ярлу не очень понравился, зато остальные пробовали напиток с удовольствием. Порции, пришедшиеся на каждого, были не настолько велики, чтоб упиться всласть, а лишь развеселиться слегка. И викинги развеселились: они немного попели песни, с удовольствием горланили балладу о старике Торе, которую подхватила даже Хильдрид, уж больно она была забавная, а также датскую балладу о Хавборе и Сигне.
Спев со всеми вместе, Гуннарсдоттер вдруг погрустнела. Она и сама себе изумлялась, но после датской баллады веселье вдруг потеряло для нее всю ценность. Не желая портить развлечение своим людям, она незаметно встала и отошла в сторону, и улеглась на земле, между корней огромного, вывороченного ветром дерева, где уже ждал ее расстеленный плащ и котомка с запасной одеждой, которую удобно класть под голову.
Сон нахлынул на нее, как волна на гальку прибрежной полосы. На этот раз она поняла, что спит, когда ее плеча коснулась чья-то рука. Ей почему-то стало очень хорошо и спокойно, будто она наконец попала домой. Она смотрела в пустоту, расцвеченную звездами, и думала, что уже видела все это.
— Как ты? — произнес знакомый голос. — Как ты?
Она во сне заплакала, услышав голос мужа. Даже не оборачиваясь, женщина уже знала, что никого не увидит. Но все-таки обернулась — и действительно ничего не увидела, только все ту же расцвеченную бездну звезд. «Мы в разных мирах, — со страхом подумала она. — Мы не можем видеть друг друга. Но я же видела его».
— Я же видела тебя, — проговорила она. — Видела.
— Видела. Хотела видеть, — ответ звучал мягко. — И я тоже хочу.
— Ты меня не видишь?
— Я тебя чувствую. Я тебя почувствовал — и вот я здесь. С тобой.
— Я хочу быть с тобой, — сказала она.
Может, он хотел что-то ответить, а может, и нет. Сон вдруг прервался, и Хильдрид поднялась на локте. Викинги уже разошлись спать, и лишь двое дозорных готовились сидеть у огня всю ночь — им предстояло отсыпаться на палубе драккара. Рядом с ней, тоже в объятиях вывороченных из земли корней, спал Альв. Лицо у него было спокойное, даже счастливое.
«Кого он видит во сне? — подумала она невольно. — Может, девушку, которую любил когда-то, но с которой не свела судьба? Или кого-то еще? »
Утром она уже была совершенно спокойна и почти безмятежна. И если что-то тревожное еще оставалось в глубине ее души, то никто не мог бы этого увидеть. Весь день пути до остановки на ночь она делала все, что необходимо, почти ни с кем ни о чем не разговаривала и, казалось, была погружена в собственные мысли. То и дело Альв обращал на нее озабоченный взгляд, но она и ему не отвечала. А когда выбрали место для ночлега и на плечах вынесли драккар на берег, она прислушалась и, вдруг заулыбавшись, сказала Альву:
— Слышишь? Играют.
Викинг прислушался. Действительно, откуда-то из леса, едва слышно, доносился звук, который Альву уже однажды доводилось слышать. Звук волынки, инструмента, на котором, кажется, играют скотты. Мерзкий инструментишка.
Хотя, впрочем, доносящийся издалека звук был почти приятным.

Глава 15

Едва ли в трех милях севернее парень в оборванной одежде местного — сером длинном пледе, обернутом вокруг тела, таком грязном, что и клеток-то на нем не рассмотреть — пробирался по лесу вдоль берега. Несмотря на то, что земли эти были ему знакомы с детства, он то и дело оступался, вяз в зарослях, может, потому, что слишком спешил.
Босые ноги больно кололи мелкие камни, прячущиеся во мху. Чтоб добраться до бухты, пришлось карабкаться по скалам, потому что в обход идти было бы слишком долго, а парень торопился. Он ухнул бегом по склону вниз, и тут же попал в руки дозорного викинга в кожаном доспехе поверх грязной рубахи, воняющей прогорклым салом. Тот, изумленный прыгнувшим прямо на него местным жителем, был так ошеломлен, что даже не попытался схватиться за меч. Обошелся сильным ударом кулака в лицо. От мощного тычка парень кубарем покатился на землю.
Привычки в нем оказались сильнее, чем иные соображения, а страх — даже сильнее, чем привычки. Он ловко перевернулся на четвереньки и, не торопясь подняться на ноги, попытался броситься под защиту кустов и еловой поросли, но очнувшийся от изумления викинг выхватил меч и, прыгнув вперед, опустил его плашмя на спину убегающего. Ударил совсем слегка, но руки у парня подломились, колени ослабли, и он зарылся носом в мох. Через пару мгновений его к тому же придавил сапог дозорного.
— Стой. Куда? — гаркнул оправившийся от удивления викинг.
Через четверть часа парень в грязном обтрепанном пледе уже стоял перед предводителем небольшого отряда. Презрительно поглядывая на местного оборванца, викинги даже не стали его связывать — мол, разве он того стоит? Просто подволокли поближе к херсиру, сидевшему у костра, рядом с котлом, где кипела вода с кашей и распространяла вокруг себя приятный аромат копченого сальца.
Раннее утро едва забрезжило серым светом, больше похожим на вечерний полусумрак. Куда спешили эти воины, никто не мог знать. Местные жители лишь порадовались бы, что викинги так скоро уходят — они лишь переночевали здесь, в бухте, и вот уже завтракали перед выступлением. Херсир — худой светловолосый воин, очень молодой, но с таким пронзительным и холодным взглядом, который приличествовал, наверное, мужчине куда более старшему — отвлекся от беседы с одним из своих ближайших сподвижников и лениво взглянул на пленника.
— Ты скотт? — спросил он медленно, по-нордвегрски калеча слова саксонского языка.
— Да, — парень нервно кивнул.
— Ты из селения поблизости?
— Да.
— Зачем ты пришел? О чем хочешь рассказать?
— Я, — скотт сглотнул. — Я… Там, в соседней бухте — корабль с полосатыми парусами. Такой же, как у вас.
— Почему меня это может интересовать?
— У них много золота. Богатые дары, которые они везут на север.
— Дары? — херсир поднял бровь. — От кого и кому? И откуда тебе все это известно? — парень молчал, холодея под его взглядом. — Лжешь, не так ли? Зачем тебе нужно, чтоб мои люди схватились с теми, кто ночует в соседней бухте?
— Я же знаю, что живущие на Северных островах норманны враждуют со всеми остальными. Разве вы не с Северных островов?
Херсир неторопливо кивнул. Он смотрел на собеседника сосредоточенно и бесстрастно.
— Что же там, в соседней бухте, за отряд?
— Небольшой отряд, — убежденно настаивал парень. — Им предводительствует женщина. Странная такая, — и умолк, заметив, как изменилось лицо норманна. Тот поднялся, подался вперед и схватил скотта за локоть. Больно сжал.
— Ты видел эту женщину?
— На этот раз… Нет.
— А раньше?
— Видел. Видел. Она приводила своих людей к нам в деревню. Но я узнал этот корабль. Я его ни с каким не спутаю…
Он умолк, когда глаза херсира оказались совсем близко от его глаз, и холодная синева взгляда викинга парализовала его.
— Именно поэтому ты хочешь, чтоб мой отряд напал на ее отряд? Верно? Отомстить желаешь?
Солгать под его взглядом было невозможно, и парень кивнул.
Казалось, норманна это успокоило. Он обвел взглядом своих людей — кто-то внимательно слушал, кого-то больше занимала каша в котелке.
— Так-так… Женщина, говоришь? Как она выглядит?
— Такая… Высокая. Коротко стриженая, с трудом угадаешь, что баба.
— А ты как угадал?
Парень потупился.
— Дрался с ней, — признался он. — Когда она на меня напала. Я с ней дрался и… рубашку ей порвал. На груди.
Херсир расхохотался, слегка запрокинув голову. Он напомнил того огромного норманна, которого парень видел краем глаза в соседской большой деревне. Норманна, явившегося сказать, что весь этот край отныне будет платить ему дань. Заодно, говорят, он зарубил прежнего владетеля этого края, его сыновей и братьев. О прежнем хозяине крестьяне нисколько не сожалели.
— Забавно. Кто победил в драке?
— Она… Ей помогли…
— Лжешь. С таким, как ты, она и в одиночку могла бы справиться, — с презрением бросил молодой викинг. Он поднялся, не обращая внимания на кашу с салом, миску с которой ему протягивал недавний собеседник. — Да. Мы пойдем в соседнюю бухту. И схватимся с воинами, которые там ночуют. А ты, скотт, пойдешь с нами. И если ты солгал, если там чей-то еще отряд, не отряд Равнемерк, ты пожалеешь, что родился на свет. Не будь я Харальд Эйриксон, если судьба короля Элля[44] покажется тебе завидной. Глаз с него не спускайте! — крикнул он своим людям.
Парня в грязном пледе немедленно схватили под локти и поволокли на аску. Там ему предстояло связанным пролежать под палубой до тех пор, пока Харальду Эйриксону не будет благоугодно его отпустить. Скотт сопротивлялся и потому несколько раз получил по ребрам. Его ногами запихнули под свободно настланную палубу.
Кашу доели с необычайной скоростью. Так умеют есть только мужчины, прекрасно понимающие, что если сейчас они поскорей не запихнут еду себе в нутро, то попросту останутся голодными. Вооружаясь чуть ли не на бегу, они погасили костер водой, собрали вещи и погрузили их на корабль. Еще не развеялась утренняя дымка, когда корабль с оскаленной головой на высоко поднятом форштевне викинги на плечах перенесли на воду, перебрались через планшир бесшумно и быстро, и отчалили. Аска был большой, на двадцать румов.
Стояла тишина, ни одного порыва ветра не тревожило воздуха, и викинги сели на весла. Корабль рванулся вперед, и по бортам зашипели бурунчики, вспениваемые веслами. Мыс медленно приближался.
— Быстрее, — вполголоса крикнул Харальд.
Его услышали все, потому что в утренней мгле, когда затихали птицы, и даже море, казалось, замерло в оцепенении, ожидая прихода рассвета, звуки разносились далеко. Корабль несся вперед, соленые брызги холодом обжигали лица и руки гребцов. У мыса херсир дал знак своим людям, и та половина воинов, которые не сидели на веслах, принялись натягивать брони. Когда они закончили вооружаться, то сменили на веслах тех, кто еще не успел приготовиться к бою.
— Поднажми, — приказал Харальд и потянулся к своему копью.
Хильдрид как раз просыпалась, когда окрик поднял ее на ноги. Дозорных недавно сменили, и они, отдохнувшие за ночь, сразу заметили появление чужого полосатого паруса. Женщина услышала крик дозорного: «Чужак!» и в то же мгновение была на ногах — еще толком не проснувшись, пока ничего не видя, но уже понимая, что ее отряд настигла непрошенная беда. Она прищурилась, присмотрелась — полосатый парус, зубастая голова на высоко поднятом носу; по обводам бортов и размерам Гуннарсдоттер узнала аску. Она с легкостью могла отличить корабль, сделанный в Нордвегр, от свитьотской или датской аски. Эта была нордвегрская.
Викинги не стали метаться — это было не в их привычках. Все они прекрасно знали, что им делать, как поступать. Оружие и доспехи у них всегда были под рукой, и сама Хильдрид порадовалась, что спала в подкольчужнике. Теперь оставалось лишь выхватить из котомки кольчугу, нырнуть в нее и нахлобучить на затылок шлем. За пару мгновений были подобраны все те вещи, которые попались под руку — остальные бросили на берегу — и викинги обернулись посмотреть на Гуннарсдоттер, мол, что будем делать дальше?
— Драккар на воду! — крикнула она, кидаясь к «Лососю».
Она не думала, что викинги способны с такой быстротой спускать на воду корабль. Они подхватили его на плечи, будто он ничего не весил, в мгновение ока столкнули его на глубину, и Хильдрид, которая не успела перебраться через планшир еще на берегу, как она делала всегда, пришлось бежать за кораблем в воду. Она ухватилась за фальшборт, но пальцы соскользнули. Спросонья руки с трудом повиновались ей, да и подтянуться, таща на себе тяжеленный доспех, женщине было очень сложно, особенно если принимать во внимание раны.
Появившийся рядом Альв подхватил ее за талию и, ухнув с натугой, подбросил ее вверх. Гуннарсдоттер буквально вспорхнула на борт драккара и, чувствительно ударившись о планшир, перевалила через фальшборт на палубу. Викинг вскарабкался следом. Он нагнулся, поставил ее на ноги, на миг прижал к себе.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да.
— Руки?
— Работают.
— Держись за мной. Не лезь в драку.
— Сама разберусь.
Драккар отчалил, когда вражеский корабль пересек уже половину бухты и приближался к мелководью. Викинги Хильдрид мигом разобрали весла и расселись по румам. Они управлялись быстро, и вскоре «Лосось» набрал скорость, почти такую же, с какой настоящие лососи прыгают через пороги. Силы можно было тратить без оглядки — воины женщины-ярла не собирались бежать, а лишь встретиться с противником достойно, в нужном им месте, показать, что и они не лыком шиты.
Когда суда сблизились, она разглядела херсира, стоящего на борту аски. Она его прежде не видела, а если видела, то не запомнила. Но его облик напомнил ей о чем-то… О чем-то неприятном. Она привстала на скамье.
— Равнемерк! — крикнул чужой херсир, вызвав ее глубочайшее изумление. Она помедлила, потом кивнула Харальду — викингу, стоявшему к ней ближе всех — чтоб он подошел, и передала рулевое весло. — Равнемерк!
— Что нужно? — крикнула она в ответ, пока шла по проходу между скамьями гребцов и подходила к носовому украшению.
— Ты — Равнемерк?
— Да.
Вождь чужого отряда неторопливо вынул меч и направил его в сторону Гуннарсдоттер. Движение, которое могло иметь только одно значение.
— Сегодня ты умрешь от моей руки, как от твоей руки умер мой отец. И в этом я, Харальд Эйриксон, даю тебе свое слово.
«Звучит коряво», — подумала она. Теперь она понимала, что же в чужом херсире показалось ей заметным. Конечно, он похож и на отца своего, и на деда.
— Твой отец погиб в битве! — крикнула она.
— Тебе я дам такой же шанс, женщина, — ответил он.
Хильдрид отвернулась и торопливо пошла на корму. Харальд мог управлять кораблем, и, уж конечно, способен был держать курс, как сейчас и требовалось, но сложный маневр с крутым разворотом она не собиралась доверять. А с Эйриксоном ей не о чем было больше говорить.
«Лосось» ушел в разворот. Весла взлетали, как плавники летучих рыб — Гуннар рассказывал дочери, что бывают и такие. Движения драккара были красивы, дерево едва слышно поскрипывало, и Хильдрид, сжимавшая румпель, радовалась этому звуку, и не думала о том, что вот-вот начнется бой. Ей не хотелось об этом думать. Плавная дуга, по которой двигался корабль, еще не превратилась в прямую, когда из-за щитов, прикрепленных вдоль планшира, выглянули викинги, не занятые греблей, вооруженные луками. Стрелы слетели с тетив, а обратно уже неслись другие, отправленные в полет с борта аски. Передав весло одному из свободных викингов, Альв подхватил свой щит и встал рядом с Хильдрид.
— И не спорь, пожалуйста, — буркнул он.
Она не ответила.
Корабли сближались. Когда драккар оказался совсем рядом с аской, оттуда полетели и легкие метательные копья. Викинги Гуннарсдоттер после короткой заминки ответили тем же, и корабли разошлись снова, с приблизительно равным счетом — и там, и там по двое убитых. Хильдрид хотела столкнуть свой драккар с аской Харальда Эйриксона, но вскоре передумала. Если бы корабли сблизились теперь же, то «Лосось» не смог бы подойти к аске так, как было бы выгодно женщине-ярлу и ее людям.
Когда корабли сближаются, важнее всего, чтоб планшир судна, с которого воины будут прыгать на палубу к врагу, оказался выше чужого планшира. Это возможно, если нос нападающего корабля врезается в самую середину корабельного борта, напротив мачты, где нет весельных отверстий — там фальшборт ниже всего. Немного похуже тот вариант, когда нос атакующего корабля проходит впритирку к корме или носу вражеского, там, где весел еще нет. В этом случае викинги обоих отрядов — в равном положении.
Но аска была больше, чем драккар, и ее борта — выше. А значит, даже если бы «Лосось» удачно подошел к носу или корме судна противника, отряд Хильдрид ничего бы не выиграл. А подойти к борту напротив мачты с первого раза кораблю Гуннарсдоттер не удалось. Опытным глазом женщина оценила высоту борта аски и приподняла плечо.
«Лосось» развернулся и устремился в открытое море.
Викинги дочери Гуннара доверяли ей, и ни один не спросил ни о чем, хотя кое-кто стал поглядывать на женщину-ярла с удивлением. Они знали ее давно, и не могли предположить, что она решила бежать — это выглядело бы слишком бесчестно. Не было подозрений, только изумление и непонимание. А потом в головы одновременно закралась одна и та же мысль: «Что-то задумала!», и викинги с удвоенной силой принялись грести.
Хильдрид спокойно держала правило и смотрела в море, время от времени оглядываясь, чтоб оценить расстояние до аски. Едва мимо проплыл мыс, как она ощутила на своем лице дыхание ветра, правда, совсем слабое. Она подняла голову, вытянула шею, ноздри ее раздувались, словно хотели найти в ветре хоть слабую струйку какого-то очень важного для нее запаха. Она привстала, оперлась коленом о скамью.
— Парус ставьте! — громко сказала она.
— Брось, Равнемерк, ветерок слишком слабый, — возразил Харальд Элларсон. Дыхание у него немного прерывалось от усилий, с которыми он налегал на весло. — На веслах быстрее.
— Ставить парус. Если нужен будет совет, я спрошу, — прозвучало в ответ.
Свободные от работы викинги переглянулись, но отправились выполнять распоряжение. Хильдрид крутила головой, то и дело облизывая губы. Самой себе она напоминала пса, который подставляет под ветер нос, чтоб ощущать все запахи. Ветер нес едва различимый аромат пресной воды, а это предвещало дождь или туман. Дождь не приходит при полном безветрии. Дочь Гуннара водила корабли уже почти тридцать лет, и по запаху ветра порой могла предсказать приход шквального ветра с точностью до мига.
Впрочем, о буре речи пока не было. В тот момент, когда «Лосось», плавно покачиваясь на волне, идущей вдоль борта, почти совершенно развернулся, а викинги, налегая на канаты, почти подняли рею с привязанным к ней полосатым парусом, в корму драккара вдруг резко подул ветер. Темные волосы Хильдрид смахнуло на лицо, но она спокойно держала румпель руля. Рулевое весло едва-едва шевелилось, как хвост гигантской рыбины, но корабль несся вперед. Еще в момент поворота парус корабля наполнился ветром, и женщина-ярл махнула рукой викингам, чтоб те подняли весла.
Казалось, что драккар взмахнул крыльями и воспарил над волнами. Внезапный, из ниоткуда явившийся ветер подхватил корабль и понес его вперед, навстречу врагу. Харальд, который возражал Гуннарсдоттер, замер, придерживая весло поднятым, и смотрел на нее в ошеломлении. А женщина спокойно вела «Лосося» навстречу аске, не обращая внимания на его взгляд.
Чувствовать ветер до того, как он придет — это было подлинным мастерством, которое уже ничем не оспоришь.
Дочь Гуннара вела корабль, целясь в борт аски точно посередине, между носом и кормой. Нос драккара, сильно приподнятый, неспособен был высоко вознестись над планширом крупной аски, но женщина-кормчий знала, что ей нужно делать, чтоб добиться желаемого. Она действовала так, что это сделало бы честь самому умелому кормчему — впрочем, она таким и была — но мысли ее были далеко. Внезапно ей пришла в голову странная мысль: «жизнь — это буря, и каждый в одиночку прокладывает путь по волнам». И в самом деле — сколько усилий приходится прилагать к тому, чтоб заставить свой корабль вскарабкаться на очередную водяную гору, а его уже ждет только что разверзнувшаяся водяная бездна, и Бог его знает, удастся ли выкарабкаться из нее.
Аска, где, не успев развернуть парус, его снова сворачивали, надвинулась. Викинги на тяжелом боевом корабле удвоили усилия, но грести сильнее, чем это в человеческих силах, все равно нельзя, значительно прибавить ходу аска не смогла, а «Лосось» повиновался каждому движению пальцев Хильдрид. Ей не стоило труда чуть изменить курс корабля — один жест викингам, стоявшим у канатов, и они повернули парус, как было нужно.
Если бы даже гребцы на аске могли успеть пересесть лицом к носу корабля и начать грести в обратную сторону, то и тогда столкновения они не смогли бы избежать. «Лосось», разогнавшись на волне, подлетел к кораблю Харальда Эйриксона, его нос, украшенный затейливой рыбьей головой с солидными, просто кашалотовыми зубами, взмыл над головами гребцов. В какой-то момент, подхваченный ветром, драккар, будто живой лосось, встал на плавники и хвост и прыгнул.
На край палубы аски, ломая планшир, обрушился нос «Лосося». Искусство, с которым Хильдрид заставила волны и ветер служить своему незатейливому плану, поразило бы любого, если б кто-нибудь из присутствующих решился бы тратить на это время. А так лишь Харальд Эйриксон, не выпавший за борт лишь потому, что схватился за носовое украшение аски, хотел было что-то сказать, но удержался. В последний момент по жесту Хильдрид викинги ослабили канаты и, развернув вдоль прохода, опустили рею с парусом на палубу. Аска накренилась, и те воины, что стояли на ногах, полетели кубарем, некоторые из сидящих тоже не удержались на скамьях. Двое или трое, самые неловкие, полетели за борт, но опытный викинг способен короткое время держаться на плаву даже в доспехах. А с драккара Гуннарсдоттер начали прыгать вооруженные викинги.
Женщиной же на несколько коротких мгновений овладела слабость. Она медленно подтянула повыше лопасть рулевого весла за толстую веревку, примотала ее к деревянному выступу планшира и встала. Поправила на голове шлем. Вынула из ножен меч. На палубе аски уже вовсю шел бой, словно клубок тел и металла, щерящийся оружием, перекатывался от мачты к борту, а потом стал расплываться, как жирное пятно по рубашке.
— Эй, Равнемерк! — услышала она.
Кричал ли кто-то, или нет — в действительности это было совершенно неважно. Как бы там ни было, она уже приняла решение. Женщина поудобней перехватила свой меч, чуть более легкий, чем клинки мужчин, чуть более узкий и потому острый на конце, и заспешила с кормы на нос. Миновав мачту, она почему-то обернулась и посмотрела на скамью, на которую только-только опиралась коленом, когда правила кораблем. Нахмурилась, отвернулась и кинулась к носовому украшению, накрепко пришвартованному к борту аски при помощи трехпалых кованых «лап», словно зубы, впивающихся в фальшборт.
Перемахнула через планшир и, едва коснувшись ногами палубы вражеского корабля, бросилась в драку.
Ее почти сразу прижали к борту. На палубе корабля Харальда было очень тесно, даже если Эйриксон захотел немедленно сразиться с Хильдрид, он не смог бы к ней пробиться; даже если бы женщина всем сердцем рвалась в бой, она не смогла бы протиснуться туда, где могла встретить врага. Опустив щит и отнеся вбок руку с мечом, чтоб не пырнуть случайно своего, Хильдрид принялась мелкими шажками пробираться вдоль борта.
Лишь спустя несколько минут ей пришлось вступить в схватку. Под рубящий удар старого, тяжелого и короткого меча она машинально подставила щит, отвела удар вбок и полоснула сама, но не дотянулась. Схватка разлучила ее с противником — и тут же подставила другого, помоложе. Она атаковала, пока юноша пытался выдрать меч, засевший в груди умирающего викинга, в кожаном, укрепленном металлом доспехе. Срубила ему голову и даже не успела пожалеть о его глупой, бестолково закончившейся жизни.
Следующий удар, обрушившийся на ее щит, женщина с трудом удержала. Она не сразу поняла, почему обе руки с трудом повинуются ей, а потом вспомнила о ранении тяжелой и очень знаменитой секирой. Секирой Эйрика Харальдсона.
Здесь ее спасал лишь опыт и ловкость. Она двигалась легко, как четверть века назад, будто и не было за спиной долгих лет походной жизни, двух родов, измотавших ее тело, ран, которые изредка, в непогоду и после тяжелой работы давали о себе знать. Жизнь не проходит бесследно, и сейчас, на диво обострившимся умом, женщина это понимала. Жизнь дает и отнимает, и, поскольку в мире царит закон равновесия, дает ровно столько, сколько отнимает, надо лишь уметь пользоваться ее дарами и мириться с потерями.
Гибкая и стремительная, она не столько рубилась, сколько уворачивалась и парировала щитом. Теперь ей стали ясны предостережения Альва, что еще ближайшие несколько лет ей не следует вступать в бой. Едва не упустив увесистый щит вместе с вражеским мечом, она заколебалась, не стоит ли теперь перебраться на «Лосось», и едва не пропустила еще один удар. Задумываться о постороннем в бою нельзя, можно расплатиться жизнью.
А потом на палубе аски стало ощутимо свободнее, и Хильдрид вдруг поняла, что отступить уже не может. Отступать не к кому.
На аске, с Харальдом Эйриксоном шло почти вдвое больше народу, чем у нее. Аска была лишь в полтора раза больше, чем драккар, но на нее можно было посадить много больше людей. Конечно, для дальнего путешествия это не годилось — в пути будет слишком тесно, да и судно слишком осядет, что очень опасно в бурю — но если путешествовать недалеко, скажем, через пролив и вдоль берега, то…
Гуннарсдоттер отшвырнула своего противника и огляделась.
У нее не было времени считать, сколько человек осталось в живых, но каждого из своих она не просто знала, а чувствовала. И теперь поняла, что из всего ее отряда живы не больше трех десятков воинов.
Она прижалась к борту, но ей, при ее весе, малой силе и с трудом повинующихся руках драться, не двигаясь с места, было очень трудно. И она увернулась, пошла боком, прикрываясь щитом, и стараясь действовать мечом медленно и плавно, чтоб не отказала рука. Сперва она сделала несколько стремительных шагов вперед, но потом, поняв свою ошибку, начала пятиться.
Лишь один взгляд влево и назад, туда, где бились остатки ее воинов. Под ногами лежало неподвижно и корчилось в агонии уже столько тел, что ступать было страшно. Нащупывая ногами палубу, она боялась в любую минуту рухнуть на доски, и это лишало всякой свободы маневра.
А ветер нес с моря запах влаги, и краем сознания она поняла, что буря будет, и будет довольно скоро — или ночью, или ранним утром, не слишком сильная. Здесь, в бухте, кораблям, скорей всего, ничто не будет угрожать. «Ты до самой смерти останешься прежде всего кормчим, — прозвучал в глубине ее души чужой и одновременно знакомый голос. — Как до самой смерти им был я». Олаф Сигурдарсон, подумала она. Только о нем сейчас не хватало думать.
— Хиль, слева! — взревел сзади знакомый голос. Она обернулась и увидела викинга, замахнувшегося на нее копьем, и его раззявленный рот с темными зубами — кто его знает, почему именно на них она обратила внимание. Чуть дальше Альв, рубившийся с каким-то низкорослым воином в длинной кольчуге, с изрядных размеров топориком и порубленным щитом, косился на нее с отчаянием. Видимо, это он кричал.
Он пытался отделаться от врага, но тот лип к нему, как муха к меду. Гуннарсдоттер отпрыгнула назад, неловко поскользнулась на руке одного из мертвых викингов, но сумела удержаться на ногах. Удар копьем по ее щиту отшвырнул ее к самому борту. Женщина чувствительно ударилась о планшир, но кольчуга, надетая на кожаный подкольчужник, которая должна была защищать от ран, защитила и от ушиба. Только отозвалось три года назад поврежденное ребро, чего Хильдрид практически и не ощутила в пылу схватки — лишь ненадолго перехватило дыхание.
В следующие мгновения ей пришлось худо — против нее встало двое воинов, и весьма умелых, а отступать было некуда. Альв, должно быть, в конце концов сумел справиться с противником, потому что копейщика как раз в тот миг, когда он замахнулся на Гуннарсдоттер, отставившую щит, чтоб защититься от другой атаки, буквально смело в сторону. Альв ударил его мечом сбоку, почти сзади, но никому не пришло в голову, что это нечестно.
В следующий миг викинга оттеснили от женщины. Откуда-то сзади до Хильдрид донесся крик: «Не убивать!» Кто кричал, о ком шла речь — она не поняла. Лишь вяло удивилась, но тут же забыла, потому что когда она билась, мир вокруг нее практически исчезал. Дочь Гуннара рубилась со следующим врагом, молодым и довольно щуплым, от которого разило потом так сильно, что даже до нее доползли волны терпкого нездорового запаха. С ним она справилась бы без особого труда, если бы ее раз за разом все сильнее не подводили руки.
Минуты тянулись, и женщина понимала, что если бой протянется дольше, в конце концов, ей нанесут такой удар, которому будет уже нечего противопоставить. В локте то и дело что-то неприятно замыкало, и предплечье переставало повиноваться, а пальцы норовили разжаться.
Альв бился в нескольких шагах от нее. Противник наседал — это был копейщик, но не прежний (тот умирал не так далеко от Гуннарсдоттер), а другой, и, похоже, куда более умелый. Длина оружия позволяла ему держать Альва на расстоянии от себя, угрожая ему каждый миг, а викинг никак не мог подступить на длину клинка. Правда, Альв неплохо владел щитом, и круглый кованый умбон отбивал широкое лезвие тяжелого копья, не допуская оружие к телу. Его противник орудовал копьем двумя руками — жердина была слишком тяжела, чтоб держать ее одной рукой.
У копья был длинный и широкий наконечник, которым можно и колоть, и рубить. Викинг Эйриксона какое-то время наседал на Альва, целя сперва в корпус, но воин Хильдрид ловко отмахивался щитом. Копье — тяжелое оружие, им нельзя махать слишком быстро, и каждый выпад вполне предсказуем. За спиной у Альва было много битв, и, хоть сила и ловкость уже были не те, что прежде, щитом он владел прекрасно. И тогда его враг изменил тактику — он стал целить по ногам.
Сколько раз может подпрыгнуть на месте человек в тяжелом доспехе, которому за пятьдесят, а за спиной множество ранений и испытаний? Альв прыгнул раз пять или шесть, а потом просто стал опускать щит или отступать. Он терял сноровку и выносливость. Викинг быстро понял, что единственный выход — расправиться с врагом раньше, чем он расправится с тобой. Тянуть дольше он не мог, и, отбив копье, кинулся на копейщика, занося меч. Противник шагнул вбок и подставил под меч свою жердину — такое было непривычно и нетрадиционно, но сработало. Викинг Харальда Эйриксона держал копье двумя руками, и теперь, отразив атаку, резко и очень сильно ударил противника по ногам.
Ударил древком, а не навершием, но этого хватило. На скользкой от крови палубе немудрено было поскользнуться, и это произошло с Альбом. Он упал навзничь, и вслед ему понеслось лезвие, похожее на узкий серый лепесток. Викинг извернулся, пропуская копье, но возвратный удар пропорол одежду и вдавил звенья кольчуги в тело. Хрустнуло или не хрустнуло ребро — он и сам не понял, но тело обмякло, и Альв стал подниматься с палубы медленно, словно во сне, опираясь на руку.
Гуннарсдоттер обернулась. Она видела, как воин Эйриксона, сражавшийся с Альвом, занес над ним копье, как ударил сверху, так, что жало копья вошло над свободным воротом кольчуги, между ключицей и плечом. Она закричала, отражая щитом выпад, направленный в нее, и кинулась туда, где противник деловито выдернул из шеи верного ее телохранителя копье и толкнул ногой в плечо. Женщина проскочила мимо него с такой скоростью, что ее не догнал бы ни человек, ни меч, по дороге уронила свой щит и левой рукой подхватила Альва еще до того, как он коснулся затылком палубы.
Он смотрел на нее. Тело его, должно быть, отказалось повиноваться, и лишь взгляд еще жил. Глаза показались Хильдрид синими, как само сердце неба, и ласковыми — подобного взгляда нечего и ожидать от воина. Альв смотрел на нее жадно, даже шевельнул губами, будто пытался что-то сказать, и ласка во взгляде смешалась с тоской, потому что жизнь истекала из его тела, и не оставалось ни сил, ни времени выразить напоследок все то, что он хотел. Викинг вздрогнул, и взгляд его потерял выражение, он остекленел.
Хильдрид что-то ударило в бок, но она не ощутила ни боли, ни страха. Стукнувшись локтем о палубу, она плавно — по-другому почему-то не выходило — поднялась и бросилась обратно, вцепилась рукой в меч, который выронила. Пальцы с трудом сплелись на рукояти.
Сзади кто-то слегка ударил ее мечом плашмя по спине. Женщина развернулась в бедрах, попыталась парировать мечом, потому что не было щита, или даже атаковать. Перед ней стоял Харальд Эйриксон, он почти с презрением отбил щитом ее атаку и ударил мечом — не по ней, а по ее оружию. В локтях Гуннарсдоттер что-то замкнуло, пальцы разжались, и обмотанная кожей рукоять, ставшая почему-то скользкой, будто ее намазали салом, выскользнула из парализованных пальцев.
Хильдрид медленно поднялась на ноги.
«Как странно, — подумала она. — Ты ведь знала, что все именно так и будет, знала еще накануне». Она была бледна, но спокойна. В глазах Харальда Эйриксона она видела собственную смерть, но бить мужчина не спешил.
«Как он похож на деда», — подумала она. С лица Эйриксона на нее смотрели глаза Прекрасноволосого.
Она вспомнила прикосновения губ конунга и жесткие от мозолей ладони, которые умели быть такими ласковыми. Ей захотелось улыбнуться, и улыбка в самом деле слегка тронула ее губы. Харальд был удивлен, но взгляд женщины скользил мимо него, куда-то далеко, в неведомые дали, которые живому не прозреть. Эта улыбка показалась ему издевательской, потому что, даже одержав победу, сын Эйрика Кровавой Секиры не чувствовал триумфа, и сам не понимал, почему. Шагнув к дочери Гуннара, он едва ударил ее по лицу — совсем не так сильно, как мог, удар викингского кулака с легкостью мог сломать ей челюсть или проломить череп, а лишь слегка, развернутой ладонью, как мужья бьют жен слишком вольного поведения. Скорее не ударил, а сильно толкнул.
Она упала и скорчилась — должно быть, от боли. Правый бок ее был измазан кровью, кое-где еще были заметны пятна крови — в бою ее изранили, хотя женщина, быть может, не всегда замечала этого в ходе схватки. Хильдрид попыталась встать, но выскочивший из-за спины Эйриксона рослый викинг с ругательствами ударил ее по ребрам ногой. Женщина дернулась и со стоном перекатилась на другой бок.
— Гутхорм! — сердито окрикнул Харальд. — Прекрати.
Гутхорм опустил ногу, которой замахнулся было второй раз, и повернул к Харальду немного растерянное, искаженное лицо. Он был похож на Эйрика Кровавую Секиру, как две капли воды.
— Прекрати, Гутхорм, — устало повторил херсир брату. — Стыдно бить женщин. Связать ее!
— Ты что же, оставишь ее в живых? — возмутился Гутхорм.
— Пока — да, — холодно ответил Харальд. — Мне нужна не только она, но и новый конунг Нортимбраланда. Он, конечно, пожелает спасти свою матушку, не так ли? Пусть придет за ней ко мне, я с удовольствием его встречу, — он окинул взглядом палубу аски.
Она была почти завалена телами. Едва ли десяток воинов Хильдрид уцелел после боя, едва ли половина отряда Эйриксона пережила этот бой. Скорее, меньше половины. Лицо Харальда дрогнуло, ему захотелось ненадолго забыть о своих принципах и все-таки ударить Хильдрид как следует. Но не следовало так поступать с достойным противником, а она, как ни крути, была достойным противником. Один взлет драккара над палубой аски чего стоил. Да и дралась она, как истинный норманн… Харальд поймал себя на том, что думает, как саксы, и нахмурился.
Он оглядел пленных. Все они были ранены, некоторые тяжело, но лишь один все продолжал рваться из рук державших, не обращая внимания ни на что. Эйриксон подошел к нему, и его ледяной взгляд оледенил и пленника. Тот поднял на вражеского херсира ненавидящий взгляд.
— Как тебя зовут? — спросил Эйриксон.
— Батюшка называл меня Харальдом… Элларсоном.
Харальд, сын Кровавой Секиры, приподнял бровь.
— Вот как? Скажи-ка, почему ты служил женщине? Ведь ты хороший воин.
— Да. Я служил Равнемерк, потому что она — достойный вождь! Куда более достойный, чем ты.
— Хочешь оскорбить меня — напрасно, — с завидной невозмутимостью ответил Харальд Эйриксон. — Ты вряд ли можешь с уверенностью сказать, какой я вождь. Скажи-ка, ершистый Харальд, будешь ли ты мстить за свою предводительницу?
— Непременно, — прошипел Элларсон. — Можешь быть в этом уверен.
— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул сын Кровавой Секиры. Посмотрел на воинов, которые держали пленника. От расправы над ним их удерживала только власть херсира. — Перевяжите его. Потом, когда доберемся до лагеря, вместе с другими на этой аске отвезете его к Йорвику и отпустите. Или, пожалуй, лучше отправляйтесь в Йорвик сразу, вечером, когда подойдут остальные корабли и заберут меня и брата. А ты, Харальд Элларсон, вернешься к Орму Регнвальдарсону и расскажешь ему об этой битве и о его матери.
— Орм отомстит тебе! — рванулся Харальд.
— Я очень рассчитываю, что он попытается это сделать, — сказал Эйриксон и отвернулся.

Глава 16

В йорвикском замке Орм чувствовал себя неуютно. Под нависающими каменными сводами его не преследовало ощущение близящейся смерти, но в тисках скрепленных раствором валунов и тесаных гранитных плит было очень холодно. Все-таки человеку куда правильнее жить в бревенчатых стенах длинного дома и спать на утоптанной земле, устланной свежей соломой.
Впрочем, здесь он не собирался задерживаться надолго. В Йорвик он отбыл из Лундуна следом за матерью. Ятмунд считал, что его приближенный отправляется на север по его поручению, хотя на самом деле сын Регнвальда собирался улаживать лишь собственные дела. С мирной земли, как известно, легче собирать богатые подати.
Об этом он и собирался позаботиться. В Йорвике останавливались купцы, и надо было определить пошлину, которую предстоит взимать. Конечно, часть придется отдать Ятмунду, но часть эта не может быть слишком велика. Конунг английский понимает, что Орму предстоит отстаивать север от данов и свитьотцев, которые пожелают здесь поживиться. На юг они не смогут пройти, не миновав север. Конунг прекрасно это понимает.
Сын Регнвальда только теперь, когда получил сан конунга (а он считался именно конунгом Нортимбраланда, хоть и платил часть податей мерсийскому правителю), стал, как неприятное бремя, чувствовать свою молодость. Чем выше почет, тем больше забот, а почетнее положения конунга нет ничего. Здесь, в Йорвике, он ощутил особенно остро, как ему не хватает совета и поддержки отца. Но куда чаще он думал о матери. Отец умер, когда юноше было пятнадцать лет, так что не на его советы сын привык опираться.
Он сидел в общей зале, где как раз ставили столы к ужину. Конструкция была простая — ставились козлы, на которые укладывались тяжелые столешницы. После трапезы слуги убирали посуду и объедки, снимали столешницы и уносили козлы, и зала снова была свободна. Орм размышлял о том, сколько же именно потребовать с купцов и сколько отсылать Ятмунду, чтоб и волки были сыты, и овцы целы, когда в залу заглянул Кадок, валлиец, которого Орм звал саксом. Кадок почему-то не ужился при дворе Ятмунда и запросился в отряд Орма вместе со всей своей семьей. Поскольку в его семье было больше пятидесяти крепких мужчин, Орм охотно взял его к себе.
Лицо у Кадока было встревоженное.
— Мой тан, здесь человек вашей матушки. Он говорит, что должен что-то рассказать…
Орм вскочил с кресла. От лица его в один миг отхлынула кровь. Но тут Кадока в дверях сильно толкнули — он налетел на косяк — и в залу ввалился Харальд Элларсон, истерзанный и грязный. У него подкашивались ноги, и потому он опирался на руку сопровождающего викинга. Кадок не обиделся на пинок, подхватил раненого под другую руку.
Орм пересек залу почти бегом и схватил Харальда за плечи. Теперь сомнений у него уже не было — хороших вестей в таком виде не приносят. Викинг поморщился должно быть, хватка молодого конунга Нортимбраланда причинила ему боль.
— Регнвальдарсон, меня к тебе отпустил Эйриксон. Харальд Эйриксон, — сказал викинг.
— Что с матерью? Она жива?
— Она в плену.
— А ее отряд?
— Все погибли, — Харальд с трудом перевел дух. — Только меня оставили в живых, чтоб я тебе рассказал об этом. Харальд Эйриксон напал на нас, когда мы едва миновали мыс Лангрер, напал утром…
— Мать в плену? — переспросил Орм. Отпустил Харальда и оглядел его. — Ты ранен?
— Да.
— Можешь говорить? Садись, — он подвел его к скамье у столба, на который можно было опереться спиной. — Рассказывай подробно.
Он сделал знак одному из слуг, и тот, оставив столешницу, побежал за пивом. Принес с ледника целый кувшин. Харальд, у которого путались мысли — не надо было щупать ему лоб, чтоб понять, какой жар гложет его — запинался и постоянно возвращался к каким-то забытым фактам. Запутавшись совершенно, Элларсон потянулся за кувшином, припал к обколотому горлышку и стал пить, то и дело проливая напиток на одежду.
Сын Регнвальда не торопил его. Даже из сбивчивого рассказа Харальда он смог создать для себя более или менее стройную картину произошедшего и потемнел лицом. Пока изнуренный викинг пил, Орм ждал, опустив голову, а потом принялся выспрашивать все, что собеседник мог вспомнить. Его интересовала каждая мелочь — даже оружие Эйриксона. Заинтересовало сына Регнвальда и упоминание о «лагере».
— О каком лагере шла речь? Где этот лагерь?
— Я не знаю.
— Он говорил что-нибудь определенное?
— Нет.
— Название «Оркнейи» или «Северные острова» он произносил?
— Кажется, нет.
Регнвальдарсон кивнул и поднялся на ноги.
— Тебя отведут в спальню и позовут лекаря, — он помог викингу встать. — Как думаешь, сильно ли была ранена матушка?
— Думаю, да.
— Велик ли шанс, что я успею ее спасти?
Харальд повернул к собеседнику белое от ярости лицо. А, может, он побледнел просто от усталости и потери крови.
— Что, Регнвальдарсон, думаешь, стоит ли вообще пытаться?
Орм в ответ лишь посмотрел на него. Посмотрел холодно и гневно, и еще почти минуту молчал, будто пытался взять себя в руки и не наговорить пустых оскорблений.
— Я думаю о том, придется ли спасать или мстить. Иди, Харальд, ты уже на ногах не стоишь и сам не понимаешь, что городишь. Кадок, ярлов ко мне. Вместо тех из них, кто отсутствует, пусть придет кто-то из их людей.
— Да, мой тан. Мне вернуться, когда соберутся все?
— Если решишь идти со мной, то да.
— Пойду тан.
— Вот и ладно.
— Я тоже отправлюсь с тобой! — крикнул Харальд.
— Куда тебе. Ты ранен.
— Плевать. Я отправлюсь с тобой.
Орм поморщился и качнул головой. Впустую спорить он никогда не любил.
— Ладно, позже поговорим.
Много ли нужно времени, чтоб спустить на воду корабли? Но немало времени требуется конунгу, чтоб приготовить все к своему отсутствию. Решить, кого оставить «на хозяйстве», сколько дать войск для охраны города и окрестностей. Решить, какие известия послать конунгу Ятмунду в Лундун, какие распоряжения оставить. Все нужно предусмотреть.
На берегу готовили драккары.
«Мне нужен каждый воин, — думал Орм. — Каждый, кого только я могу забрать с собой».
Он решил, что в городе можно оставить сотню бойцов. Сотня — это, конечно, очень мало, но если нападет враг, еще несколько сотен соберется с окрестностей. Крестьяне легко превращаются в воинов, если их семьям угрожает враг. Эта мысль успокоила молодого конунга Нортимбраланда.
За три дня он снарядил отряд и выступил на пяти кораблях. Он редко думал о матери, но сон почти совсем оставил его, и по ночам мужчина лежал с закрытыми глазами, размышляя то о Нордвегр, то об отце, то о Хаконе, Воспитаннике Адальстейна. Почему он думал о нем? Регнвальдарсон и сам не понимал. Быть может, потому, что именно Хакон дал Хильдрид сан ярла, он взял ее с собой воевать за наследство с Эйриком.
«Матушка выполнила наказ своего конунга и даже более того, — подумал он. — Она заменила его на поле боя. Она за него расправилась с Кровавой Секирой. Хакону следовало бы быть ей благодарным».
Ветер надувал паруса кораблей. Орм не мог спокойно смотреть на своего кормчего, хотя тот хорошо справлялся с делом. Когда у него все шло как надо, Регнвальдарсон не обращал на него внимания, но стоило волне ударить в борт, или галс меняли недостаточно быстро, как он оборачивался и посылал на корму укоризненный взгляд.
Ветер надувал паруса кораблей. Драккары скользили по волнам, словно коньки по льду. На корабле Орма шел и Харальд Элларсон — его не удалось убедить остаться в Йорвике. Правда, грести он не мог — этого ему не позволяли. Остальные викинги работали так, как только северные воины умеют работать. Едва ли на три часа Орм позволял своим воинам забыться сном, только ночью корабли приставали к берегу, и для викингов готовили горячее. И все уже смирились с тем, что, видимо, до самого дня битвы предводитель не позволит толком передохнуть. Но у Бервика Регнвальдарсон приказал остановиться задолго до темноты и сказал, что корабли не выступят раньше рассвета. Почти все, кто не должен был по жребию готовить костер и пищу, повалились на землю и тут же уснули.
— Ты изнуришь их, — сказал Кадок Орму. Он мало работал на корабле, потому что ничего не понимал в драккарах, и потому обычно высыпался на палубе, днем. Потому и не торопился пристроиться отдохнуть. — В бою у тебя будут не воины, а тряпки.
— Ерунда. Я, конечно, не матушка, но в море и ветре кое-что понимаю. Ближайшие три-четыре дня ветер будет хороший. Ребята отдохнут сперва здесь, а потом в пути.
— Не опасаешься бури?
— Нисколько. Мы, нордманн, не боимся бурь. Чего их бояться? Надо только уметь себя вести.
Орм дернул плечом и направился в сторону города. Кадок следовал за ним. Орм потолкался на базаре, расспрашивая о Северных островах и Хьяльтланде, но слишком не задержался. У него на лице царило ровное выражение, по которому нельзя было сказать, что сердце его что-то гложет — по нему вообще ничего нельзя было сказать.
А потом он двинулся вон из города — Кадок шел за ним, на всякий случай ощупывая меч на поясе — и задержался близ постоялого двора неподалеку от ворот. Постоялый двор — громко сказано. Домишко, где могли бы найти приют путники, скорее напоминало очень приземистую и узкую землянку, и поместилось бы там, наверное, не больше десятка постояльцев. Пока лето, жена хозяина этой корчмы готовила снаружи, под навесом, а как она выходила из трудного положения зимой — Бог весть. При постоялом дворе имелся загон, именно там, наверное, вместе со своим скотом и устраивались гости чаще всего.
Орм задержался, разглядывая убогую постройку. Заметив его, из землянки выбежала чумазая девчонка, должно быть, дочка хозяина, и ей он велел принести пива.
Рядом с оградкой возился с собакой оборванный парень. Он был в сером клетчатом пледе и грязной, неопределенного цвета рубашке, на которую этот плед был накинут самым краем. «Скотт», — подумал Кадок. Таких, как этот парень, он видел нередко, а уж здесь, у Бервика и чуть севернее этого города, обитали разные их кланы. Парень оглянулся, заметил Орма, и, поколебавшись, оставил собаку. Подошел.
— Ну, здравствуй, северный воин, — сказал он и покосился на Кадока.
— Это мой человек, — невозмутимо объяснил Орм. — Ну, говори. Что узнал?
— Лагерь норманнов прямо за Большим Носом. С юга чаще дуют ветра, вот они и отгородились…
— Постой, это много севернее мыса Лангрер.
— Не знаю такого мыса.
— Как я слышал, ваши люди называют это место мысом Голубого Кита.
— А, знаю, — поразмыслив, ответил парень. — Как же. Немного севернее.
— Сколько от Лангрера до этого твоего Большого Носа?
— На ваших «драконах»? При хорошем попутном ветре — день. Полтора.
— Так… — Орм что-то прикидывал. — Что еще узнал?
Кадок с изумлением переводил взгляд с викинга на скотта и обратно.
— Что еще? В лагере ждет один из сыновей этого большого северного воина, которого в прошлом году убили у Стейнсмура…
— Пленницу держат там же?
— Скорей всего.
— Не знаешь наверняка?
— Откуда мне знать? Еще слышал, что другой сын этого большого северного воина со своими двумя кораблями отправился на юг, — скотт лукаво прищурился. — Убивать тебя.
— Где он сейчас?
— Этого я не знаю. Но тебе стоит обойти стороной бухту близ мыса Голубого Кита.
Орм задумчиво смотрел себе под ноги. Покачался с носков на пятки.
Из постоялой землянки выскочила чумазая девчонка с огромной кружкой и деревянным блюдом с лепешками и сыром. Подбежала к викингу и протянула ему то и другое. Орм отдал блюдо Кадоку и вынул из пояса медную монетку из тех, что были в ходу в Мерсии. Здесь, в Бервике, их тоже принимали. Девчонка на лету подхватила монетку и убежала.
— Говори. Что еще узнал? — отхлебнув холодного пива, велел Регнвальдарсон.
— Еще я узнал, кто предал твою мать.
Сын Регнвальда резко поднял взгляд.
— Кто же?
— Я скажу, если ты пообещаешь расправиться только с ним, а не со всем его родом.
Регнвальдарсон поколебался.
— Это кто-то из скоттов? Что — у тебя в его роду близкие?
— Моя жена из той же деревни.
— Ладно. Идет.
Парень недоверчиво взглянул на Кадока.
— Да говори, не бойся, — с легким раздражением, впервые появившимся в его речи, сказал викинг. — Я же говорил тебе, что это мой человек.
— Да, но он-то мне обещание не давал. Наклонись, северный воин. Я на ухо скажу.
— Что за предосторожности? Ну, ладно, — Орм наклонился.
Парень приник к его уху и что-то долго-долго шептал.
— Я понял, — наконец произнес викинг и посмотрел на валлийца. — Может, и ты хочешь пропустить кружку пива?
— Не стану отказываться, — Кадок воспрял духом.
— Иди, посиди возле этого постоялого двора на травке. Выпей и закуси. Вот, — он вынул из пояса серебряную монетку. Хоть та весила всего ничего, наесть даже на такую сумму серебром в столь убогой харчевенке, как эта, было, наверное, невозможно. Разве что заказать поросенка и гуся. Но валлиец не стал отказываться. Не стал он показывать, что понял — его просто на время удаляют, чтоб поговорить без свидетелей, не стал обижаться. Просто забрал деньги и отправился заказывать пиво.
Регнвальдарсон в сопровождении странного скотта куда-то ушел, но вскоре вернулся и подсел к валлийцу, угощающемуся пивом. Тоже отхлебнул из его кружки, закусил крупинками соленого овечьего сыра. Пиво горчило.
— Мы можем вернуться на берег, — сказал Орм.
— Ага, — Кадок одним духом допил пиво. — Что это за парень такой? Твой приятель?
Викинг сунул в рот кусок лепешки.
— С чего вдруг? Нет. Этот парень отрабатывает долги. Его семья не смогла заплатить подати. Мы с ним договорились.
— Что он будет приносить тебе слухи? — Кадок фыркнул. — Вместо денег?
— Достоверные слухи стоят дорого. А народ этих скоттов — одна большая дружная семья. Они все про всех знают, — Орм качнул головой. — Как видишь, это бывает полезно.
Они вернулись на корабли. Кадок никому не стал рассказывать о том, что видел, и лишь своих родственников, примеривающихся полакомиться пивом из Бервика, предупредил, чтоб они отдыхали, потому что предводитель, скорей всего, поднимет всех ни свет, ни заря. Викинги ночевали прямо на берегу, возле своих кораблей. Утром, едва только тьма немного рассеялась, Регнвальдарсон поднял своих воинов и велел спешно готовить еду.
Выступили еще до рассвета. Викинги зевали, но повиновались. За спиной они оставляли едва-едва начавший просыпаться Бервик, легкий ветер разогнал туман и наполнил паруса. В гребле не было нужды, лишь у канатов, с помощью которых можно было управлять парусами, сменялись крепкие ребята. «Отдыхай, пока можно», — говорили друг другу викинги.
Последнюю ночь они ночевали не на берегу, а прямо на кораблях, пришвартованных за скалистым голым островком, рядом с мысом Большой Нос. Орм позволил своим людям немного подремать и поднял их еще до рассвета, в темноте. Отчалили в тишине, после того, как быстро перекусили лепешками и копченой рыбой — этого лакомства, прихваченного еще в Йорвике, хватило на всех.
Драккары медленно пробирались в ночной тьме, опасаясь напороться на рифы. На море, конечно, не бывает абсолютной тьмы, но вода перед носом корабля равномерно-черная, как торфяная вода, и, даже если лечь на носу и смотреть во все глаза, при всем желании не разглядеть камень. Потому впередсмотрящие держали факелы и искали взглядом не сами камни, а движения воды вокруг них — рябь и «ласточкин хвост» — расходящиеся острым уголком короткие волны.
Когда корабли выбрались на открытую воду, уже посветлело, стала различима линия берега и огоньки вдали. Они сияли в густой темной зелени, с очевидностью открывая, куда именно должны идти драккары. Орм прищурился, оглядел берег. Скотт не обманул, лагерь был именно там, где он сказал. Но теперь, когда миновали мыс, вспоминать указания было уже ни к чему — все и так видно. Это, конечно, костры викингов, а не местных. Местные не жгут огонь так близко от воды, да еще в такое время.
Огни разглядели все, а кто не разглядел, тому указали товарищи. Здесь не нужно было и приказа конунга — викинги растянули паруса пошире, а кормчие налегли на рулевые весла, ловя в свои сети вольный бриз. Корабли полетели вперед, как чайки, спасающиеся от бури. Викинги торопливо натягивали доспехи, поудобнее подтягивали подшлемники и шлемы. Подхватывали щиты. До момента схватки оставалось всего ничего.
На берегу кричали дозорные, это было слышно в тишине утра. Но нужно время, чтоб проснуться, чтоб снарядиться, чтоб собраться вместе. К тому моменту, когда драккары Орма ткнулись носами в гальку, и с них стали молча прыгать викинги, не все воины Эйриксона были готовы к битве. Кто мог, хватал оружие и спешил к берегу.
Выставив вперед щиты, воины Орма кинулись на врага. Ни о чем не говоря, ничего не объясняя, они схватились со своими соотечественниками. Грохот оружия о щиты, стоны раненых и скрип гальки под сапогами — в первые моменты не прозвучало ни одного крика. Зрелище выглядело жутко, сторонний наблюдатель мог бы решить, что случайно оказался свидетелем боя альвов, вышедших из своих холмов накануне Самайна, страшного праздника, когда силы зла беснуются накануне зимы. Но схватка эта не была видением, и воины умирали по-настоящему.
Орм не спешил вступить в бой. Перехватив поудобнее щит, он перемахнул через планшир корабля последним и, не торопясь, выбрался из воды. Он оглядывался, бдительно следа за тем, откуда выбегают викинги Эйриксона, где стоят корабли. Три драккара и аска были вытащены на берег, но не слишком высоко, да и разбитый лагерь был временным — видно сразу. Только одна землянка, три или четыре палатки, те воины, которым в них не хватило места, спали прямо под открытым небом — везде валялись постели и плащи — впрочем, погода пока позволяла. От дождя викинги могли укрыться под деревьями.
Чтоб окинуть взглядом весь лагерь и быть уверенным, что он ничего не пропустил, Орм прошелся по берегу и в последний момент успел схватить за локоть Харальда, который с трудом перебрался через планшир драккара — он задержался, натягивая кольчугу на страдающее от ран тело — и собирался нырнуть в схватку.
— Стой! Куда?
— Я буду биться!
— Куда тебе биться?! Ты погибнешь в первые же минуты.
— Это мы еще посмотрим.
— Стой! Ты мне нужен. Смотри вокруг — кто участвовал в нападении на «Лосося», кто сражался с матушкой — покажи мне их.
Харальд успокоился и стал оглядываться.
Викинги Регнвальдарсона твердо знали, что им нужно, и, кроме того, их было больше, чем воинов Эйриксона. Теперь роли поменялись, и обитатели временного лагеря отступали шаг за шагом. Кому-то из них пришла в голову мысль, что между деревьями обороняться легче, чем на открытом берегу, и он завопил, чтоб все отступали в лес.
Он дал знак одному из своих людей взобраться на нос корабля — едва избегнув стрелы, тот ловко, будто белка, вскарабкался на планшир и тут же укрылся за носовым украшением. Стрелки почти не давали ему высунуться, и оскаленная голова неведомого мифического чудовища скоро обросла воткнувшимися стрелами, как мехом, но молодой воин Регнвальдарсона каким-то удивительным образом успел все рассмотреть. Он крикнул своему конунгу, что противника можно обойти справа, потому что слева — глубокий овраг, и Орм приказал своим людям окружить врага обходом.
Между деревьев росли кусты, они протестующее трещали под сапогами воинов сына Регнвальда, когда те кинулись в лес вслед за отступающим противником. Люди нортимбраландского конунга забирали вправо, и кольцо вокруг обороняющихся стало расширяться, а отряд Эйриксона — скукоживаться, как клок пуха, на который брызнули водой. Отряд Орма раскинулся двумя крылами, которые обхватили временный лагерь, все палатки и землянку, и костры, так и продолжавшие гореть. Кое-где на угольях еще стояли котелки, распространявшие лакомый запах варящейся каши.
Помедлив еще немного и убедившись, что все идет так, как ему хочется, сын Регнвальда вынул из ножен меч и ввязался в сражение. Он бился спокойно, но очень сильно и даже можно было бы подумать, что яростно, если бы не его холодные глаза, похожие на осколки северного неба. Сражаясь с викингами Эйрика, Орм старался продвигаться в сторону землянки, хотя далеко не всегда удавалось теснить туда противника. В бою молодой конунг был немного медлителен, но очень внимателен и умел. На пути оружия врага всегда оказывался его щит, меч Регнвальдарсона, тяжелый и чуть более длинный, чем обычно, рушился на щиты врага с такой силой, что проминались умбоны — в бою Орм никогда не допускал ошибок.
Сражаться его учил отец, прекрасный воин и мудрый херсир. И теперь молодой воин даже при желании не мог бы себе представить, насколько он похож на отца. Отбивая и нанося удары, он краем глаза следил за тем, что происходило близ землянки. И когда разглядел рядом с ней рослого воина с огромным щитом, пошел ему навстречу, отшвыривая с пути каждого, кто вставал у него на пути.
Конечно, не хватит никаких сил, чтоб оттолкнуть с дороги викинга, но конунг был не один. По обе стороны от предводителя держались его лучшие воины, которые привыкли быть с ним в бою рядом. Если кто-то из них всерьез сцеплялся с кем-то из противников, на место «занятого» тут же вставал кто-то еще — жизнь конунга они охраняли ревностно. В силе Орма никто из его людей не сомневался. Воин может быть самым лучшим, но случайности в бою бывают с кем угодно — судьба Эйрика Кровавой Секиры это доказывала. И потому предводителю нужна помощь его воинов.
Регнвальдарсон заступил путь рослому воину с большим щитом.
— Гутхорм Эйриксон! — окликнул он.
Шлем вражеского воина повернулся на окрик. Орм направил на него свой меч. Знак, понятный любому воину, откуда бы он ни был родом, на каком бы языке ни говорил.
В пылу схватки, покончив со своим противником, один из воинов нортимбраландского конунга заступил путь Гутхорму.
— Прочь! — крикнул ему Орм. — Это мой противник!
Двум предводителям тут же очистили место — почти круг, такого же размера, как расстеленный для хольмганга плащ.
Орм чуть присогнул ноги. Он едва успел выставить щит, когда Гутхорм с ревом кинулся на него, занося меч, словно огромный топор. Орм не встречался в бою с Эйриком Кровавой Секирой, но если бы встретился, решил бы, что мертвый воскрес. Каждое движение, каждый жест его сына напоминал отца. Гутхорм был почти так же силен, как Эйрик.
Его удар Регнвальдарсон принял на щит и тут же увел меч в землю — иначе щит мог разлететься под таким мощным ударом. Его меч взмыл над головой Эйриксона, опустился на шлем, но Гутхорм в тот же момент нагнулся, и атака получилась не такой сильной, чтоб расколоть литой металл. От удара, который оглушил бы любого, а иного отправил в небытие, сын Кровавой Секиры лишь всхрапнул, как нахлестанный жеребец.
Они рубились, кружа вокруг друг друга, то и дело натыкаясь на своих людей. Те не прекращали сражение, но обмен ударами стал не таким частым — викинги краем глаза следили за поединком предводителей.
Гутхорм ревел, как медведь, поднятый из спячки, и махал тяжелым мечом. Под его удары лучше было не попадаться, толстый и прочный клинок разрубил бы и доспех, но если в подобном случае удается отклонить атаку, то у противника, более подвижного и ловкого, оказывается достаточно времени и возможности нанести свой удар. Орм не терялся, первую рану он нанес врагу уже через несколько мгновений, потом еще одну.
Гутхорм на раны не обращал никакого внимания. Регнвальдарсон рубился спокойно и уверенно, будто нисколько не сомневался в своей победе, холодные синие глаза, смотревшие из-под надглазий, следили за каждым движением Эйриксона. Спокойствие и молчаливость Орма раздражали сына бывшего правителя Нордвегр, вскоре его раздражение стало зримым. Казалось, сыну Регнвальда было все равно, что происходит с противником — ни один мускул его лица не дрогнул — но на самом деле он замечал все.
Отпрыск Эйрика рыкнул и швырнул в противника свой щит. Орм легко пригнулся. Гутхорм схватил меч двумя руками и прыгнул вперед, занося его над головой. Молодой нортимбраландский конунг слегка повернулся на пятках, увернулся вбок и еще подстраховал себя щитом. Меч ударил по умбону вскользь и ушел в землю. Регнвальдарсон, словно копируя врага, выпустил из пальцев щит и махнул клинком. Он и не ожидал, что зацепит Эйриксона — тот и в самом деле сильно пригнулся, пропуская клинок над головой. Тут же поднял голову, дернул на себя свое оружие, глубоко ушедшее в почву, но не успел. Орм перехватил меч левой рукой, и на возвратном движении клинок врубился в щеку Гутхорма. Нажав, молодой конунг Нортимбраланда толкнул меч вверх и опрокинул своего противника на спину.
Эйриксон жил еще несколько минут. Он пытался встать, царапал пальцами землю, вращал глазами и захлебывался кровью, растекавшейся по его лицу. Орм отступил и окинул взглядом людей Гутхорма — те попытались отступить, чтоб встать плотным строем, сдвинуть щиты. Но воины Регнвальдарсона не отставали от них, наседали, не позволяя сплотиться. Молодой конунг ждал, и, когда его викинги оттеснили врага от землянки, быстрым шагом направился к низенькому входу. Рядом с ним шагали трое его воинов и Кадок.
В землянке лежали раненые — впрочем, о том, для кого предназначалась землянка, сын Регнвальда знал заранее. На пороге его встретили два викинга, он приготовился было к схватке, но его воины оттеснили своего предводителя от входа и расправились с обороняющимися сами. Потом нырнули под кровлю и проверили, не осталось ли внутри кого-то, способного держать меч. Из угла они вытащили прячущегося там грязного молодого скотта. Регнвальдарсон с удовлетворением во взгляде смотрел, как убивали парнишку. Он чувствовал, что месть начала свершаться.
Орм шагнул внутрь. В землянке было темно, свет падал только из входа, да от небольшого костерка, горящего рядом. Раненых было немало, должно быть, это были те, кого ранили воины Хильдрид. Вытерев меч о край одежды и вложив его в ножны, Регнвальдарсон передвинул перевязь назад, чтоб клинок не мешался, и нагнулся пониже, чтоб видеть лица или хотя бы очертания фигуры — плеча, шеи или руки. Он был уверен, что маленькие женские ладони узнает без труда.
Мать он нашел в самом углу землянки, на охапке грубо обломанных еловых ветках. Она была бледна и бесчувственна, изорванную, испятнанную кровью рубашку явно снимали — должно быть, для того, чтоб перевязать пленницу. Орм нагнулся, схватил мать за руку — кончики пальцев были холодны, как камень, прячущийся в камышах от лучей солнца. Он в испуге схватил ее за плечи и развернул к себе.
Хильдрид шла по лугу. Она помнила этот луг — он расстилается вблизи Хладира, летом его покрывает густая и сочная трава. Сюда окрестные бонды гоняют свою скотину, и горе тому крестьянину, который вздумает оберегать самую лучшую траву для своих коров — он будет и вовсе отлучен от альменнинга, то есть общинного пастбища. Близ Хладира было несколько альменнингов, но этот — самый лучший.
В густой траве прятались цветы. Ноги путались в них, и Хильдрид шла медленно-медленно, изумляясь, почему она здесь одна. Ей снова было двадцать лет, и, шагая к краю луга, она дивилась, зачем это надела свой свадебный наряд. Его сшила для нее мать: нижняя рубашка из дорогущего шелка, привозного, верхняя — из лучшего полотна, а поверх — платье из миклагардской парчи. Безумная роскошь, которая не пристала дочери кормчего, пусть даже он и служит конунгу.
И теперь она смотрела, как солнце переливается на искусно вышитом и вытканном узоре, и дивилась — с чего это ей пришла в голову блажь вынуть наряд из сундука?
Неторопливо ступая, она двинулась дальше, добралась до тропинки вниз, к побережью. Луг был высокогорным, и оттуда вели две дороги, по которым гоняли скотину, а также тропка — она ближе всего подходила к Хладиру. По ней дочь Гуннара бегала чаще всего, особенно когда была еще совсем девчонкой. И теперь, следя, чтоб из-под ноги не выскочило ни камушка, она стала спускаться. Сперва Хильдрид дивилась, отчего ей так неловко идти по тропинке, которую она знает лучше, чем собственную ладонь, а потом она поняла, что обута в башмачки.
Башмачки? Летом? Женщина-кормчий посмотрела на свои ноги. Да, кожаные башмачки, покрытые узором, с застежками в виде оберегов. Ритуальные башмачки? С чего бы? Таких даже невесты не надевают. Гуннарсдоттер напряглась, но почему-то так и не смогла вспомнить, на кого же именно надевают подобную обувь.
И на дорогах к альменнингу, и внизу, на берегу, и даже близ поместья, которое все так же высилось на высоком пологом холме, она не заметила ни одного человека. Тишина и безмолвие, и безветрие, покой, который, казалось, глубоко хранил какую-то тайну, запретную для глаз живых. Касаясь ладонями верхушек травы, она взошла на вершину холма и пошла навстречу морю, распахивающему ей свои бездонные объятия, и небу, вторившему воде. Под ногами похрустывали мелкие камушки.
Оскальзываясь на тропе, она спускалась к линии прибоя.
А потом вдали показался парус. Он приближался так быстро, будто его подгонял шторм, но ни дуновения она не чувствовала на лице. Парус был знакомый, носовое украшение снято, и слева от штевня стоял мужчина в плаще поверх доспеха, но без шлема, при мече. Сперва она присматривалась к нему с обычным любопытством — ей хотелось непременно узнать, кто же он, владелец корабля, так быстро идущего под парусом в полный штиль. А потом она узнала его, и у нее перехватило дыхание. Хильдрид больше не чувствовала под ногами камней или скользкой, утоптанной земли — будто крылья несли ее к линии прибоя.
Она вошла в воду по щиколотку — ноги ее ощущали холод накатывающих волн, подмок подол. Драккар надвинулся. Это был «Змей», он ткнулся штевнем в гальку, и воин в плаще легко перемахнул через планшир и пошел к ней.
— Реен, — позвала она. Его синие глаза рассматривали ее жадно и с мягкой улыбкой. Гуннарсдоттер видела, как он рад ее видеть, и это ошеломляющим счастьем отдалось в ее душе.
Мужчина подошел. Да, это был Регнвальд, молодой Регнвальд — здесь ему было не больше тридцати — она узнала бы его из сотен тысяч мужчин. Его кольчуга, в которой его положили в курган, его плащ — она плела к нему тесьму. Она смотрела на него, слабея от радости, что видит его опять. Он осторожно взял ее за руки и слегка сжал, но не произносил ни слова. Только смотрел. Волна за волной накатывали на берег, некоторые обдавали ее колени, и платье намокало все сильнее.
«На шелке будут разводы», — подумала она и тут же забыла. Какое значение имела ткань?
Она столь многое рвалась ему сказать, но теперь мысли не складывались в слова, а слова — во фразы. Она несколько раз открывала рот и тут же закрывала. Ей и так было хорошо с ним, и хотелось только одного — быть с ним и дальше.
Только холодно.
— Мне холодно, Реен, — произнесла она жалобно. — Обними меня.
В ответ он взял ее за плечи и крепко сжал.
Орм повернул мать. Ее глаза были закрыты, но в тот момент, когда он резковато встряхнул ее, губы приоткрылись и распахнулись глаза, которые в темноте землянки показались ему почти черными. Она посмотрела на сына — во взгляде было мало осмысленности. Туман заволакивал его, и Регнвальдарсон не мог бы даже поручиться, смотрит ли мать на него, или сквозь него. Губы снова шевельнулись — он услышал стон.
Орм сжал плечи матери и попытался ее приподнять. Она показалась ему холодной, как статуя.
Женщина прикрыла глаза, потом снова подняла веки. Сын поднял ее на руки — она показалась ему легкой, как пушинка — и вынес на воздух. Осторожно положил на траву рядом со входом в землянку. Вокруг столпились его викинги, но близко не подходил ни один — все они молчали.
Хильдрид вздрогнула и открыла глаза. На Орма она теперь смотрела вполне осмысленно. Потом ее губы тронула улыбка. Во взгляде запылала любовь, и сыну Регнвальда стало плохо. Захотелось убить кого-нибудь или хотя бы искалечить, переломать все кости. Он справился с собой лишь с большим трудом.
— Мама, слышишь меня? — он впервые назвал ее так.
— Реен… — простонала она. Стон легкий, как дыхание, почти неслышный. — Реен…
— О ком это она? — спросил Кадок, который единственный держался рядом с молодым конунгом Нортимбраланда и все норовил чем-нибудь помочь. Сейчас он держал в руках теплый плащ.
— Об отце, — сквозь зубы, нехотя, ответил Орм, и валлиец понял, что пока лучше молчать.
— Мама, ты меня слышишь? — повторил молодой конунг.
Хильдрид смотрела в глаза мужа, которые почему-то стали тревожными. Ей хотелось прижаться к нему, закутаться в его плащ, ощутить тепло его тела. Холод подступал волнами откуда-то изнутри, и в какой-то момент она даже испугалась — не простудилась ли. Ветер пах приближающимся дождем. Потом холод вдруг отступил, а Регнвальд молча поднял ее на руки и понес на свой корабль.
Женщина слабо вздрогнула в руках сына, и глаза ее остановились. У Орма перехватило дыхание, он встряхнул ее раз, другой, уложил на землю и стал щупать бьющуюся жилку. Не нащупал. Принимать очевидное не хотелось. Он отпустил ее и стиснул правую руку левой. Долго смотрел.
— Что там? — прозвучал чей-то голос. Должно быть, спрашивал воин, которому было не видно, что происходит у землянки. — Что там? Умерла?
Регнвальдарсон медленно поднялся на ноги. Он не был уверен, что справится с собственным голосом, но выставлять на всеобщее обозрение чувства, пусть даже они всем очевидны, не желал. Он молчал так долго, что воины начали поглядывать на него с тревогой и вопросительно.
Бой затих вдали, почти всех убили, кого-то взяли в плен, нужно было решать их судьбу. Нужно было распоряжаться людьми и захваченными вещами, решать, что и как делать дальше — словом, забот невпроворот.
Так долго хранить молчание люди Орма не могли. Кто-то, истомленный боем, уже пристраивался к вражеским котлам с кашей. За спинами впередистоящих викинги тихонько переговаривались между собой.
— Умерла?
— Точно. Умерла.
— Отчего хоть? Замучили? Что с ней делали-то здесь?
— Похоже, что от ран. Надо бы повязки размотать да посмотреть.
— От ран, конечно. От чего ж еще?
— Хватит, — сказал Регнвальдарсон, не оборачиваясь, и стихли даже те разговоры, которые велись в полусотне футов от него. Лакомившиеся чужой кашей воины оставили ложки и вытянулись. — Тела убрать и подготовить к погребению. Найти наших пленных или их тела. Разложить костры и приготовить еду. И отдыхать — завтра выступаем. Если Харальд Эйриксон и его отряд попадется нам по пути — тем лучше, у Гуннхильд станет на одного сына меньше. Не попадется — я потом его найду. И спор между нами решит меч.
Нагнулся, поднял тело матери на руки и понес к кораблю.

Эпилог

Орм Регнвальдарсон поднялся на «Лосося» по сходням, положенным лишь для удобства — корабль находился на земле и был прочно установлен между двух валунов. Весла были уложены поверх скамей, на бортах повешены щиты, хотя ни одного человека, кроме Орма, на корабле не было. Драккар был снабжен всем необходимым для путешествия — запасом продовольствия в огромных корзинах, бочонком пива, всякими мелочами, даже палаткой, которая против привычного не была разложена на палубе, а лежала разобранная.
Молодой конунг Нортимбраланда прошел на корму « Лосося ». Здесь, на широко расстеленном плаще, положив голову на щит, лежала Хильдрид Гуннарсдоттер по прозвищу Равнемерк, Вороново Крыло, разодетая в самые роскошные одежды, которые только смогли найти. Поверх рубашки из миклагардской парчи ее облачили в кольчугу, поверх кольчуги уложили золотые бусы в несколько рядов, на плечи накинули другой плащ, короткий, и скрепили его края крупными золотыми фибулами, годными не для плаща, а скорей для женского наряда. Но ведь она и была женщиной, и ей, как никому, подобали женские украшения. Шлем лежал рядом, а на ноги были надеты расшитые кожаные башмачки, застегивающиеся на овальные бусины с оберегающими знаками огня.
Регнвальдарсон нес в руках меч. Ее клинок, откованный для нее еще конунгом Харальдом Прекрасноволосым, он нашел в лагере сыновей Эйрика. Теперь, вынув его из ножен, он положил меч по правую руку от матери. По другую лег ее лук и колчан со стрелами, насаженными на древки и оперенными еще ею самой. Сняв с пальца тяжелое золотое кольцо, Орм взял руку матери, чтоб надеть его ей, и задержал маленькую ладонь в своей руке.
Она была холодна, как морская вода зимой. Молодой конунг поднял глаза на ее лицо. Хильдрид, лежавшая перед ним, лишь отдаленно напоминала ту Хильдрид, которую он звал своей матерью — так поступает с людьми смерть, отнимая у них сходство с ними же живыми, будто намекая, что человек и его бездыханное тело — не одно и то же. Лоб дочери Гуннара был еще влажен от святой воды, которой ее счел нужным окропить священник, когда отпевал ее. На груди под крупными золотыми бусинами блестел серебряный крестик.
«Эту руку когда-то целовал отец, — подумал Орм, сжимая пальцы матери. — А теперь она безжизненна. Совсем недавно ты была жива, как и он когда-то. А теперь тебя нет, как нет его. Невозможно в это поверить. Что же я скажу сестре? Что я скажу конунгу Хакону»?
Сзади подошел Харальд. Он уцелел в битве за мысом Большого Носа, как его называли скотты, и теперь нес Хильдрид Гуннарсдоттер свой дар. Два тяжелых золотых браслета, которые он счел необходимым подарить своей предводительнице, стукнули в палубу, один покатился под скамью. Харальд не стал лезть за ним.
— Если б только мы могли положить у ее ног Альва, — сказал он глухо. — Это было бы правильно.
Впервые за те годы, что длились отношения Хильдрид и ее телохранителя, Орм не испытал к викингу ревности и неприятия. Кого было теперь ревновать? Ни его, ни ее уже нет в живых. Последний, кого мать вспомнила перед смертью, был Регнвальд, ее муж. Разве это не доказательство ее любви? И сын в самом деле пожалел, что не может положить к ногам матери человека, который так искренне любил ее и отдал за нее жизнь.
— Да, пожалуй, — ответил он, лишь бы что сказать.
— Где его тело? Неизвестно?
— Пленные говорили, что Харальд Эйриксон приказал сжечь все тела. Благо хоть, что не выкинул за борт.
На «Лосося» поднялся и Хольгер — он был сер и смотрел только себе под ноги. Регнвальдарсон догадывался, что Двубородого, должно быть, терзает вина за то, что тогда его не было рядом с Хильдрид, а позднее он не смог отправиться вместе с Ормом мстить за нее. Он успел только на прощание перед погребением, и теперь смотрел, как побитый пес. Вина умеет угнетать гораздо сильнее, чем укоризна людей, и Орм не знал, как объяснить Хольгеру, что тот ни в чем не виноват.
Молодой конунг смотрел, как приносят на корабль подарки мертвой женщине-кормчему. Впервые со дня крещения он пожалел, что стал христианином и не может принести жертву, не может заколоть нескольких рабынь, чтоб те последовали за матерью в небытие, не может убить одного или двух пленных и положить их тут же.
Все это было невозможно. Итак ему предстоял тяжелый разговор со священником из-за «нехристианского погребения», и, наверное, какая-то епитимья. Орм ничего не боялся и не испытывал ни малейших сомнений. Разве сакс может понять викинга? Именно так Регнвальдарсон объяснил Кадоку, тоже христианину: «Священник отпевал ее по христианскому обряду. Вот, я отдаю ее душу Богу, как и полагается. Но тело ее принадлежит предкам, которые дали ей жизнь. И потому ее тело я отдам огню, как требует наша традиция».
Кадок не возразил. Регнвальдарсону показалось, что он понял.
Молодой конунг Нортимбраланда протянул вбок руку, и Харальд вложил ему в пальцы горящий факел. Все на корабле было пропитано маслом, положен сухой хворост, и теперь, когда в руках Орма оказался факел, все, кто еще оставался на палубе, покинули ее. Сняли сходни, подняли корабль на плечи и понесли его. Регнвальдарсон удерживался на ногах даже тогда, когда кто-то из несущих спотыкался о камни или просто шагал не в ногу. Он держал в руке факел, роняющий редкие искры, гаснущие до того, как они достигали палубы, и смотрел на мать.
До сознания с трудом доходила мысль, что вот сейчас он бросит факел на доски палубы, спрыгнет с корабля — и никогда больше не увидит мать. Подобные мысли слишком тяжелы для души и разума. Орм не мог и не хотел верить в то, что матери его больше нет — он этого не чувствовал, не понимал. Он рассматривал обострившиеся черты ее лица и представлял ее себе молодой. Покой вечного сна стер с лица женщины морщины и морщинки, да и в свои сорок пять она была еще достаточно молода, чтоб напоминать себя саму в юности.
Регнвальдарсон смотрел на нее и с нежностью думал о той, что дала ему жизнь. Такой матерью, как она, мог бы гордиться любой викинг, и он гордился ее славой, ее мудростью, ее искусством. Гордился так же, как и славой своего отца.
Викинги вошли в море по пояс и, наконец, опустили корабль на воду. Киль еще царапал дно но, поддерживая плечами борта, викинги заходили все глубже и глубже, и скоро драккар закачался на волнах. Орм оглядел палубу — везде дары и припасы, его мать ни в чем не будет нуждаться на своем пути в иной мир. Парус был распущен, и теперь, тщательно оберегая ткань от соприкосновения с огнем, молодой конунг Нортимбраланда подошел к каждому из бортов и внимательно осмотрел канаты. Они были привязаны как надо, именно так, чтоб ветер наполнил купол паруса и повлек корабль в открытое море.
Напоследок Регнвальдарсон в последний раз подошел к матери и, обойдя ее тело, присел на кормовую скамью. Именно здесь его мать просидела несколько долгих лет, именно за этот румпель держалась. Сейчас рулевое весло было прочно привязано — чтоб не развернулось и не направило корабль куда-нибудь не туда. Орм проверил пальцем обвязку и встал.
Посмотрел на мать, на ее белое лицо. Осторожно размахнулся и кинул факел на палубу у ее ног.
Огонь вгрызся в пропитанные маслом доски. Несколько мгновений молодой конунг Нортимбраланда смотрел, как пламя прилипает к дереву, а потом спрыгнул с корабля в воду.
До берега он добрался довольно быстро. Кадок протянул ему сухой плащ, и Орм машинально закутался. Он медленно отступал от полосы прибоя, пока не поднялся на вершину холма, и там остался стоять, глядя, как крепнущий в отдалении от берега ветер подхватывает драккар, и как тот медленно превращается в пышный смолистый факел. «Лосось» скользил по волне уверенно и стремительно, и на какое-то мгновение молодому конунгу почудилось, будто оттого так происходит, что на корме, у рулевого весла сидит Хильдрид Гуннарсдоттер по прозвищу Равнемерк, и корабль повинуется так же охотно, как и прежде. На миг ему показалось даже, будто он различает ее темноволосую голову на фоне зарева, охватившего уже весь корабль.
— Я поставлю на берегу памятный камень, — сказал он одному из своих людей — тому, что оказался рядом. — Найди мне резчика рун, здесь должны быть. Не будет, привези с юга. Пусть вырежет на камне… — Орм ненадолго задумался.
— Что вырежет? — помедлив, спросил викинг.
— Вот такие слова: «Мужество, мудрость, хамингия». Или нет. Пожалуй… Пусть будут такие слова: «Bevisligen jarl. Leder kvinne»[45].
— И это все?
— Да.
— Может, пусть лучше будут и те, и те слова, раз так? А, конунг?
— Ну что ж… Пусть…
Орм с трудом оторвал взгляд от удаляющегося корабля и повернул голову. Рядом с ним стояла Бера. Несмотря на большой срок беременности, она настояла, чтоб ее из Йорка привезли на берег моря на похороны, и теперь, должно быть, подобралась, чтоб посмотреть поближе.
— Я возьму тебя в жены, — вдруг сказал он ей. Сказал на саксонском, но, не сомневаясь, что многие из окружающих его викингов прекрасно поймут эти слова, произнес уверенно и спокойно, зная, что отныне не может жениться на ком-то еще — только на Бере. — Когда вернемся в Йорвик, я возьму тебя в жены. Мы будем венчаться в тамошнем храме, — и, заметив ее смущенную улыбку, в которой смешивалось удивление и радость, объяснил. — Моя матушка хотела, чтоб мы поженились. Я, пожалуй, думаю, что она права.
Он приобнял Беру за плечи, и та охотно прижалась к нему.
А пятно огня неторопливо плыло к горизонту, пока не превратилось в осколок огня размером с язычок свечи, а потом и вовсе пропал в волнах, будто его и не было.
— Я знаю, — сказал Орм Регнвальдарсон, поддерживая свою невесту, которой стало тяжело стоять. — Я знаю, что родится девочка. И я назову ее Хильдрид.